Когда Поленька пошла в школу, Архип стал видеться с ней реже. Он очень страдал, ему не хватало «любимки и лапушки», но Поля, как все современные дети, была перегружена. После гимназии сразу бежала на танцы, после танцев на дополнительные занятия по английскому, потом на китайский – Денис решил, что с этим языком связано будущее. Вечером, измученная, уставшая, садилась за уроки. Ей наняли гувернантку с автомобилем, которая следила за расписанием и возила туда-обратно. Архип погрузился в работу, все чаще вовлекался в экспертизу, взял несколько заказов как реставратор. По выходным звал Полю к себе в мастерскую (ту, на Поварской, он давно продал и творил в государственных или частных), продолжал прививать художественный вкус. Когда внучке исполнилось девять, Архипа пригласили в старинный особняк, который занимали научно-реставрационные мастерские. В комнатках с видом на набережную Москвы-реки работали с большими заказами: восстанавливали монументальную живопись, снятую со стен великих храмов, обновляли иконостасы крупных монастырей. Архип занимался «Спасом Вседержителем» из провинциального храма. Икона была в упор расстреляна шрапнелью во время крестьянско-дезертирского бунта 1919 года. Затем кустарно поновлена, перешпаклевана и расписана заново. Ныне храм решил заказать научную реставрацию, восстановив прежний вид и показав фрагменты утрат.

В воскресенье, когда в мастерских никого не было, Архип стеклянным шприцом с длинной иглой подводил под левкас[11] осетровый клей, разглаживал вздутый пузырь, накладывал кусочек папиросной бумаги, проглаживал утюжком, просушивал и помещал под груз. Поля, открыв рот, стояла рядом. Такие манипуляции ей нравились гораздо больше, чем написание картин красками, которых она все равно не различала.

– Деда, ты делаешь дереву укол? – хитро спрашивала Поля.

– Да, лапушка, именно укол, – объяснял Архип, – ведь я лечу икону.

– Лечишь, как доктор?

– Именно как доктор. Когда икона заболевает, у нее усыхает доска, и левкас, или грунтовочный слой, встает дыбом, домиком. И моя задача – укрепить, приклеить левкас. А потом я заменю задние поперечные шпонки, которые держат доски. – Дед любовно гладил ладонью изуродованную поверхность с крупными междревесными швами. – Когда доски коробит от времени, их ведет по дуге, и они между собой расходятся. А я их соединяю.

– Доски коробит, как меня от китайского? – переспрашивала Поля.

– Да, – смеялся дед, – как нас с тобой от китайского. – Он ненавидел эти уроки, потому что они отнимали у него внучку.

– А что, следы от дробинок ты так и оставишь, не закрасишь?

– А ты видишь эти дробинки? – удивлялся Архип.

– Дед, ну я же не слепая, – обижалась Поля, – конечно, вижу. Они более светлые, чем вся остальная одежда дяди и его лицо.

– Это – не дядя, а Господь Бог, и у него не лицо, а лик. А дробинки я подшпаклюю и, может быть, точечно затонирую акварелью. Эта техника называется «пуантель».

– Пу-ан-тель, – повторила по слогам Поля, – будто Магда прошла на пуантах.

– Да, – удивился Мустакас ее находчивости, – действительно, словно носочками пуантов пройдусь по дереву.

– А может, просто все замазать, чтобы не было видно ран? – рассуждала Поленька.

– Тогда мы не расскажем людям историю, жизнь иконы, – объяснял дед. – А научная реставрация должна частично удалить олифу, верхний слой, снять все новые записи поверх исходной и показать, как иконе было тяжело, как она мучилась.

– Ты – великий, дед! – Поля от избытка чувств бросалась Архипу на шею, и тот глотал подкатившие слезы, ибо ничего прекраснее в его жизни не было.

– Да, Поленька! – говорил он дрожащим голосом. – В молодости я всем обещал, что буду повешен в Лувре. Это крупнейший музей в Париже, я тебе о нем рассказывал.

– Конечно, будешь, дед! Даже не сомневайся!

* * *

Рассматривая святых на иконах, что лежали, стояли, висели в мастерской тут и там, Поленька как-то достала из рюкзачка тетрадь с простым карандашом и, пока дед возился со Спасом Вседержителем, скопировала лик Тихвинской Богоматери XVII века под темным растрескавшимся лаком и частично утерянным левкасом. Оторвавшись от работы, Архип взглянул на внучкин труд и снова прослезился. Он не пытался учить Полю рисованию. Во-первых, не видел в этом смысла, поскольку она не различала цветов. Во-вторых, болезненные воспоминания о маленьком Павлике, которого он вынужденно приковал к мольберту, являлись по ночам который год. Но Богородица в Полиной тетрадке была «схвачена» идеально. С правильными пропорциями, с характерным выражением опущенных во внешних уголках глаз и скорбным маленьком ртом. Младенца Поленька набросала лишь контурно.

– Давно ты так хорошо рисуешь людей? – спросил дед.

– Давно! – бодро ответила Поля. – Я всех одноклассников в гимназии перерисовала. Хочешь, покажу?

Она достала другую тетрадку, на страницах которой под разным углом были начертаны где грустные, где веселые, где хитрые, где возвышенные лица. Архипа поразило, что в каждом виделась индивидуальность, харизма – самое сложное, что может передать художник.

– Ты – большой мастер! – расцеловал ее Архип. – Я горжусь тобой. Жаль, что у тебя нет цветного зрения, и непонятно, где можно применить твой талант. Но зато – в тебе мои гены. И это самое большое счастье.

Впрочем, талант Поленьки блестяще рисовать портреты нашел однажды самое необычное применение. И, как ни странно, поспособствовал этому человек, которого Архип ненавидел. Человек, который исковеркал его жизнь, посмеялся над его страстью. Обнулил все то, ради чего был предан сын-инвалид с его беззащитной матерью.