На следующий же день они были в ведущем НИИ глазных болезней Москвы. Старый светила-профессор показывал Поленьке десятки картинок – бумажных и компьютерных, на которых среди пикселей одного цвета выделялся предмет или цифра другого цвета. Поленька их не различала. Профессор заглядывал в ее глазки через массу приборов, что-то записывал, цокал языком. Денис сидел в том же кабинете и нервно постукивал одной ногой о другую. От его ботинок вибрация передавалась столу профессора. Потряхивало крупный монитор, широкую клавиатуру, беспроводную мышь и дорогой кожаный органайзер для карандашей-ручек.

– Друг мой, дрожать не стоит, – посмотрел на него профессор. – Случай, конечно, редкий, не скрою. У девочки ахроматопсия – полная цветовая слепота. Весь мир она видит черно-белым, ну или в оттенках серого, если так понятнее. Дальтонизм гораздо чаще лишает человека какого-то одного или нескольких цветов. Выпадает, например, только зеленая часть спектра, или красная, или сине-фиолетовая. Здесь же, повторюсь, хроматического спектра нет вообще.

– Но откуда такая болезнь? – ответ профессора спровоцировал у Дениса еще больший приступ дрожи.

– Это не совсем болезнь, – врач попытался пальцем остановить дрожание компьютера. – У вашей дочери ничего не болит и не будет болеть никогда. Тьфу-тьфу-тьфу. Но это наследственная особенность, передающаяся по мужской линии через Х-хромосому. В ней и находится мутантный ген.

– Но в моем роду не было дальтоников! – вспыхнул Денис.

– Все когда-то с чего-то начинается, – философски заметил светила.

– Как лечить? Я отдам все деньги! У меня большие связи! – напирал отец.

– Да оставьте свои деньги при себе. И связи вам не понадобятся. Это не лечится. Это факт.

– Как же теперь жить?

– Живите как раньше! Ничего не изменилось! Девочка прекрасно приспособится к этому миру. Просто не будет называть вам цвета. А может, и будет, если запомнит последовательность, например, на светофоре.

– Красный, желтый, зеленый, – влезла в разговор Поленька.

– Вот видите! – улыбнулся врач. – Она замечает, что один из оттенков серого в данный момент становится ярче, приобретает свечение. И пожалуйста! Сейчас дальтоники спокойно сдают экзамены и водят машины.

– Стрелка на поворот тоже зеленая, – вставила свои «пять копеек» Поля.

– Умница! – поддержал ее профессор. – Будешь гонять, как Шумахер!

– То есть никаких ограничений? – уточнил Денис.

– Ну небольшие ограничения, конечно, будут, – доктор начал загибать пальцы. – Вряд ли она станет художником или графическим дизайнером. Вряд ли будет врачом. Все же нашему брату нужно отличать, сыпью какого цвета покрылся человек. Да и внутренние органы имеют оттенки, если мы говорим о хирургии. А вот, к примеру, специалистом УЗИ или рентгена – пожалуйста! Даже станет иметь преимущества перед нами, трихроматами[10]. Да, девочка?

– Я не просто девочка. Я – Полина Сидоренко, – как-то по-Магдиному гордо ответила Поленька.

– Прекрасно! – засмеялся врач. – Чувство собственного достоинства гораздо важнее цветного зрения. Запомните это, папа Полины Сидоренко!

Обратный путь от клиники к машине, которую Денис припарковал на какой-то маленькой улочке в Хамовниках, пара преодолела совершенно в разном состоянии духа. Поленька бежала вприпрыжку, бодрая и радостная, ведь ее официально признали нормальной, и теперь не нужно хитрить, мучаясь с названиями этих дурацких цветов. Денис же шел с опущенной головой, сутулясь, будто на его плечи взвалили бетонную плиту.

Сидоренко. Он терпеть не мог свою глупую фамилию. Хуже только Сидоров. Драть как сидорову козу. От этого выражения у него с малолетства бежали мурашки. Он вообще не любил свой род, свою семью. Отец-алкоголик их рано бросил, мать всю жизнь работала нянечкой в садике и ненавидела детей. В том числе и собственного Дениса. Невольно считала его виновником мужниного ухода. Часто била тряпкой – не больно, но унизительно. Денис считал себя сидоровой козой. Хотя прозвище у него было – Крыса. Недолюбленный, обиженный, с вечно злой матерью, получающей копейки, он хотел вырваться из нищеты и искал похвалы у сильных мира сего. Сначала воспитателей, потом учителей, преподавателей юридического факультета, чиновников, мэров, губернаторов, депутатов Госдумы, сотрудников администрации президента. И это у него получалось. Физической силой и природной красотой он не отличался – низкорослый, с мелкими чертами лица, а потому нашел другой способ ползти по ступенькам вверх. Денис стучал. На мальчиков из группы, что не спят в тихий час и показывают пиписьки девочкам. На парней из класса, что курят в туалете и матерятся. На больших дядечек, которые воровали народное добро, не делясь со старшими. Стучал он не быдлово, а изысканно, филигранно. Например, говорил детсадовской воспитательнице:

– Наталья Петровна, я, конечно, могу быть неправ, и Коля Иванов очень хороший мальчик, но сегодня я видел, как он отнял конфеты у Насти Фадеевой. Мне кажется, нельзя обижать девочек, сделайте ему замечание.

Или же с глазами долу подходил к классной руководительнице:

– Ирина Самуиловна, я считаю, Володя Порошков должен возглавлять комсомольский комитет в школе. У него боевой характер, он умный, обаятельный. За ним пойдут десятки, а то и сотни учеников. Конечно, у него есть свои недостатки, он, например, пьет водку в раздевалке, но у кого их нет, правда?

В восьмом классе, осенью 1984-го, напившись как-то с Володей Порошковым и его товарищами, они ходили ночью по улицам и вырывали красные флаги из флагштоков. Раздевались догола, обматывались алыми полотнищами и орали нечто сумбурное. Потом в беспамятстве разошлись по домам, рухнули на постели и уснули. Жили все в одной пятиэтажке, недалеко от школы. Флаги сгрузили на лестничной площадке, рядом с квартирой Порошкова. На следующий день к Володе пришли милиционеры и забрали в кутузку. А после – исключили из комсомола, из школы, выгнали из партии его отца, разжаловали из начальников мать. Несложно догадаться, что под утро протрезвевший Сидоренко вышел к автомату, набрал 02 и тихим голосом сообщил:

– Вы знаете, хочу раскаяться, – всхлипывал он в трубку. – Пьяной компанией сдирали флаги СССР и обматывались ими голышом.

– Кто предводитель? – спросил дежурный.

– Володя Порошков, улица Бажова, дом 12, квартира 45. Флаги стоят у него на площадке…

Денису все прощали. Он был осознанный, хотел как лучше и очень беспокоился о судьбах тех, кого закладывал. Поэтому властные структуры его любили. Хороший, надежный парень. Крепкий комсомолец. Вляпался – признался, сделал выводы. Молодец.

После школы сразу поступить в юридический институт не удалось – провалил экзамены. И Денис Сидоренко устроился в районное почтовое отделение. Работал много, платили мало, вокруг одни потные, затюканные женщины. Но даже в этой ситуации он нашел свои плюсы. В детстве Денис увлекался марками. Не то чтобы серьезно коллекционировал, но так, собирал красивые экземпляры. То отпаривал с конвертов, которые часто присылала мамина сестра, то выменивал на булочки у товарищей, то покупал в киосках «Союзпечати» на сэкономленные от школьных обедов копейки. Теперь эти марки – маленькие, невзрачные и крупные, глянцевые – он продавал из окошечка небольшого почтового помещения. Чаще всего брали подростки и пенсионеры. Первые – как и он в младые годы для коллекции, вторые – для писем. Причем старики, ссылаясь на плохое зрение, просили Дениса самому приклеить марку на конверт. И это время навсегда запомнилось Сидоренко обильной слюной и привкусом декстрина с желатином, из которых делался марочный клей. В какой-то момент, когда очередной дедулечка подслеповато гладил пальцем конверт, Денису пришла в голову гениальная мысль. А что, если счищать с гашеных марок штемпели и продавать повторно, как новые? Кто будет отслеживать их оборот? Товарные и кассовые чеки за покупку не выдавались, сотрудники почтовых отделений, как правило, ставили штампы на самом краю марки, чтобы не портить изображение для коллекционеров. Поэтому аккуратно отскрести чернила не представляло никакого труда. Вооружившись пачками лезвий «Нева», Сидоренко рьяно приступил к делу. Отныне он задерживался на почте допоздна, вызывая удивление и уважение коллег. Отработанными движениями уголком лезвия он ловко зачищал марки, давая им новую жизнь, а себе – неучтенный дополнительный заработок. Как неудавшийся юрист Денис понимал, что ходит под статьей 159-й Уголовного кодекса РСФСР, карающей за подделку почтовой оплаты и проездных билетов. Однако был уверен, что быстро его не вычислят, а долго на почте задерживаться он не собирался – к следующему лету готовил новую попытку поступления в вуз. И правда, только спустя полтора года, как Сидоренко уволился, отчетность показала, что из данного отделения почты было отправлено на три с половиной тысячи маркированных конвертов больше, чем продано. Но Денис уже учился на юридическом факультете МГУ. Поступить туда удалось с помощью «почтовых» денег. Часть предложил районному комитету комсомола за блестящую рекомендацию к обучению, другую часть – экзаменаторам. Учился он хорошо, честно. Параллельно как юрист брался за любую работу. После окончания университета уже завел связи в районных и городских властных структурах. А дальше – понеслось. Годам к тридцати, к концу девяностых, Денис Сидоренко стал человеком, который в столичной администрации мог решить любой вопрос. Даже организовать личную встречу с мэром. Разумеется, не бесплатно. И люди этим активно пользовались. Его боялись. Перед ним лебезили. Это заменило любовь, в которой он так нуждался с детства.

С Ирочкой познакомился случайно, в кафе. Декабрь, лютый мороз, она грелась за столиком, прижимая зябкие пальцы к горячему глинтвейну. Тонкая, смешная, большеротая, но какая-то невероятно родная. Шел 2005 год, Денису было уже тридцать шесть, а ей – всего двадцать три. И тут безоговорочная сидоренковская чуйка на полезных людей дала сбой. Он влюбился просто так. С Иры Мустакас нечего было взять. Разве что звучную фамилию, но раскрутить ее с нуля было гораздо сложнее, чем остаться Сидоренко. Больше козырей не оказалось. Мать Иры – стареющая балерина из кордебалета, отец – малопопулярный художник, эксперт, пока непонятно, как это использовать. Правда, отчим оказался неплох – занимал высокий пост в городском уголовном розыске. С ним-то Денис и подружился в первую очередь, так же, как и Архипа, назвав «папой». Поженились молодые моментально. На свадьбе гуляла вся мэрия, Госдума, Совет Федерации и половина администрации президента. Ирочка обалдела от чинов, званий и погон. Она не была избалована. Не поступив после школы в институт, который год работала консультантом в магазине женского белья. Правда, дорогого. После замужества Денис сразу пристроил ее на иняз в один из столичных вузов. Она с трудом окончила, все больше мечтая родить ребенка. Но с детьми у пары долго не получалось. Проверились – оба здоровы, фертильны, но – никак. И вот, наконец, спустя пять лет – долгожданная беременность. Носила Ира тяжело, то и дело ложилась на сохранение. А перед родами и вовсе случился коллапс. Денис с ужасом вспоминал тот день. Чуть ее не потерял. Чуть не потерял лапушку Поленьку. По закону подлости, в роддоме, лучшем роддоме, который он оплатил, как только тест показал две полоски, затеяли ремонт и объединили с травматологией…

* * *

– Это я виноват, – рыдал он вечером, после осмотра Поленьки офтальмологом, на коленях жены. – Это моя чертова сидоренковская Х-хромосома. Она лишила меня детства, она всю жизнь строит козни, она испортит судьбу моей дочери! Гребаные Сидоренки! Будь они прокляты!

Ира целовала лысоватую макушку мужа, гладила его по плечам, водила пальчиком по неказистому носу и бесцветным бровям над маленькими стальными глазками.

– Прекрати! – утешала она. – Ты самый лучший. Самый любимый. Ты все делаешь для нас! А Поленька, возможно, потеряла цветное зрение, когда «доходила» в кювезе. После дичайшей асфиксии. На искусственной вентиляции легких. На грани смерти. Чего ты хочешь?

– Правда? – всхлипывал Денис. – Ты считаешь, я не виноват?

– Нет, конечно!

– Скажи, а может, Поленьке дать твою девичью фамилию Мустакас, пока она еще маленькая? Чтобы в будущем не мучилась позором.

– Ни в коем случае, – ответила Ира. – Во-первых, она все равно выскочит замуж и сменит ее. А во-вторых, слишком уже эти Мустакасы невезучи, обделены счастьем. А она у нас будет удачливой, вот увидишь.

Поленька в это время мирно спала в детской нарядной комнате, что отражалась на ее сетчатке всеми оттенками серого, и видела странные сны: в них мир становился красочным, другим, непохожим на реальный, она была тонкой молодой женщиной, а рядом в инвалидной коляске сидел красивый зеленоглазый мальчик. Сон повторялся из ночи в ночь. Но наутро, просыпаясь, она ничего не помнила – ни ярких цветов, ни женщины, ни ребенка. Жизнь по-прежнему была радостно черно-белой. К ней приходил любимый дед Архип, и они шли по судьбе за руку – неразлучные, не мыслящие себя друг без друга.