Хотя Ундина ни за что не призналась бы в этом родителям, обед у Фэйрфордов ее разочаровал.

Начать с того, что дом оказался маленьким и весьма невзрачным. Никакой позолоты, никакого щедрого освещения: комната, где гости устроились после обеда, своими тусклыми лампами с зелеными абажурами и книжными полками до потолка напомнила Ундине старое здание, в котором располагалась библиотека Апекса, пока не построили новое, облицованное мрамором. А вместо газового камина или полированной решетки с электрическими лампочками за рубиновым стеклом помещение обогревалось старомодным очагом, как на картинках серии «Назад на ферму на Рождество», и когда поленья выпадали из камина, миссис Фэйрфорд или ее брату приходилось вставать и заталкивать их обратно, отчего возле очага было полно золы.

Сам обед тоже разочаровал. Ундина была слишком молода, чтобы обращать внимание на кулинарные изыски, но она рассчитывала разглядывать гостей сквозь арки из орхидей и пробовать разнообразные закуски в цветной гофрированной бумаге. Вместо этого она увидела лишь небольшое украшение из папоротников в центре стола и хорошо знакомое тушеное мясо – как будто все они страдают расстройством желудка и сидят на диете! Учитывая обилие подсказок в воскресных газетах, ей показалось, что миссис Фэйрфорд зря не выбрала каких-либо более новых рецептов. Все это так скучно! У Ундины возникло подозрение, что это не настоящий «званый обед» и ее пригласили отведать то, чем семья питалась ежедневно.

Однако, обведя взглядом сидевших за столом, она отбросила эту мысль: ведь не могла же миссис Фэйрфорд обойтись так с остальными гостями. Их собралось всего восемь человек, но в их числе была не кто иная, как молодая миссис Питер Ван Деген – тоже из рода Дагонетов, – и та учтивость, с которой эта юная леди, служившая первейшим украшением страниц светской хроники, относилась к остальным, убедила Ундину, что все они значительнее, чем выглядят. Ей понравилась миссис Фэйрфорд, маленькая, резкая женщина с большим носом и хорошими зубами, которые она демонстрировала, часто улыбаясь. В своем безвкусном черном одеянии и старомодных украшениях она выглядела недостаточно «стильно», по мнению Ундины, но ее веселые манеры напомнили девушке отца, когда тот был не слишком усталым и не беспокоился о деньгах. Внимание Ундины не задержалось надолго на седовласой даме, а четвертую – мисс Гарриет Рэй, свою ровесницу – она сочла простушкой, к тому же одетой по моде прошлого года.

Мужчины тоже произвели не лучшее впечатление. От мистера Фэйрфорда она ничего и не ожидала, поскольку женатые мужчины были ей в принципе неинтересны, а лысина и седые усы естественным образом уводили его на задний план; однако она ожидала увидеть блистательных юношей своих лет – и в глубине души надеялась встретить мистера Поппла. Но его не было, а из остальных один, по имени мистер Боуэн, был безнадежно стар – наверное, муж седовласой дамы. Оставшимся же – кажется, приятелям молодого Марвелла – недоставало щеголеватости Клода Уолсингэма.

Ундина сидела между мистером Боуэном и молодым Марвеллом. Последний вел себя очень «мило» (под этим она понимала доброжелательное к себе отношение), но еще более робко, чем на танцах в отеле. Впрочем, она не могла понять, действительно ли он робок, или же его молчаливость – это лишь новый для нее тип самообладания, выражавшегося не в агрессивности, а в ее полном отсутствии. Худощавый, хорошо сложенный, светловолосый, он поглаживал свои легкие светлые усики и взирал на Ундину с добротой, едва ли не с нежностью, но развлекать ее предоставил сестре и другим гостям.

Миссис Фэйрфорд так хорошо говорила. Даже странно, что миссис Хини считала, будто она не умеет поддержать разговор. Ундина считала молчаливых людей неловкими, однако ее нелегко было поразить словоохотливостью. Все дамы Апекс-сити говорили больше, чем миссис Фэйрфорд, и имели более богатый словарный запас, однако беседа с миссис Фэйрфорд напоминала концерт, а не сольное выступление. Она вовлекала в разговор остальных, каждому давая шанс высказаться, отмеряя время для них улыбкой и каким-то образом гармонично увязывая между собой все ими сказанное. Особое внимание она постаралась уделить Ундине, но импульсивную несдержанность девушки всегда уравновешивало некое странное чувство недоверия, и сегодня оно победило. Ундина намеревалась слушать и наблюдать, не давая себе чрезмерной свободы, сидела с очень прямой спиной, краснела, отвечала быстро, но кратко, и все ее реплики сопровождались нервным смехом. Когда хозяйка предложила попробовать виноград, Ундина ответила: «Не откажусь», а если ей казалось, будто кто-то из присутствующих стремится поразить ее, она говорила: «Меня это не удивляет».

Эта настороженная ясность помогла ей следить за ходом беседы. Говорили в основном на общие темы, а не о конкретных людях, как она привыкла; она пропускала мимо ушей аллюзии на книги и картины, но упоминание какой-нибудь личности улавливала и запоминала, и румянец ее сделался ярче, когда речь зашла о мистере Поппле.

– Да, он пишет меня, – проговорила в своей тягучей манере миссис Питер Ван Деген. – В этом году он пишет всех, знаете ли…

Ундина услышала, как миссис Фэйрфорд с придыханием прошептала мистеру Боуэну:

– Как будто это причина!

А тот ответил так же тихо:

– Для Ван Дегенов это самая что ни на есть причина, разве нет?

В ответ миссис Фэйрфорд лишь пожала плечами.

– Этот чудесный Поппл – он пишет точно так же, как разговаривает! – подхватила седовласая дама. – Все его портреты будто свидетельствуют о том, какой он джентльмен и как завораживает женщин! Это не изображения миссис или мисс такой-то, а лишь впечатление, которое Поппл, как ему думается, произвел на них.

Миссис Фэйрфорд улыбнулась.

– Порой я думаю, – произнесла она, – что мистер Поппл, наверное, единственный знакомый мне джентльмен. По крайней мере он единственный мужчина, не упускающий возможности об этом упомянуть.

Ундина слишком хорошо умела распознавать нотки иронии и сразу поняла, что гости посмеиваются над художником. От их шутливой беседы она скривилась, как будто речь шла о ней самой, но у нее слегка закружилась голова от ощущения, что она наконец-то вошла в святую святых моды. Ее внимание привлекла миссис Ван Деген, которая под прикрытием общего смеха прошептала молодому Марвеллу:

– Я думала, тебе нравятся его картины, иначе не стала бы ему позировать.

Что-то в ее тоне заставило Ундину навострить уши, и она вся обратилась в слух в ожидании ответа.

– Наверняка он напишет прекрасный портрет – ты должна как-нибудь пригласить меня посмотреть.

Марвелл всегда говорил таким легким, лишенным выражения тоном, что Ундина усомнилась в его равнодушии. Опустив взгляд на тарелку с фруктами, она скосила глаза в сторону миссис Питер Ван Деген.

Миссис Ван Деген не отличалась ни красотой, ни внушительностью. Всего лишь темноволосая девица с жалобными глазами и частым нервозным смехом. Но ее платье и украшения были не так просты, как у других дам, а благодаря своей элегантности и беспокойной подвижности она показалась Ундине менее чуждой. Во взгляде, который миссис Ван Деген обратила к Марвеллу, читались одновременно мольба и собственничество, однако что это означало – всего лишь унаследованную семейную симпатию (Ундина отметила, что все присутствующие в той или иной степени состоят в родстве) или нечто более личное, наблюдательница не сумела определить. Точно так же тон, которым ответил молодой человек, то ли выражал открытые заверения в дружбе, то ли скрывал какие-то иные чувства. В этом мире полутонов, недосказанности и кодов все казалось девушке размытым, все ставило в тупик. Ее охватило отчаянное желание смахнуть паутину и подчеркнуть свое главенство на сцене.

Однако, когда дамы удалились в гостиную и миссис Фэйрфорд подошла и села рядом с ней, победу вновь одержала осторожность. Ундина хотела, чтобы ее заметили, но очень боялась снисходительного к себе отношения, и здесь оттенки тона хозяйки вновь привели ее в замешательство. Миссис Фэйрфорд воздержалась от бестактных намеков на то, что Ундина в Нью-Йорке недавно – ничто не расстроило бы девушку сильнее, – но вопросы о том, какие картины заинтересовали Ундину на нынешних выставках и какие из новых книг она прочитала, вызывали не меньшее подозрение, поскольку отвечать на них приходилось отрицательно. Ундина вообще не знала, что где-то можно смотреть картины и уж тем более что «люди» ходят их смотреть, а из новинок не читала ничего, кроме «Когда поцелуям пришел конец»; об этой книге миссис Фэйрфорд, кажется, не слышала. На театральном фронте совпадений также не нашлось: хотя Ундина смотрела «Улалу» четырнадцать раз и обожала Неда Норриса в «Фонтане содовой», она ничего не слышала о знаменитых берлинских комедиантах, игравших Шекспира в Немецком театре, и только знала имя хитрой американской актрисы, пытавшейся исполнять «репертуарные» пьесы с хорошей труппой. Разговор немного оживился, когда Ундина вспомнила, что видела Сару Бернар в пьесе, название которой она произнесла как «Леглон», и в еще одной, под названием «Фетр»[2], но даже на этой теме не удалось задержаться, поскольку она забыла содержание обеих пьес, а актриса выглядела куда старше, чем она ожидала.

Не помогло и возвращение мужчин из курительной. Хенли Фэйрфорд сменил супругу подле Ундины, а поскольку в Апексе слыхом не слыхивали о том, чтобы женатый мужчина навязывал свое общество молодой девушке, Ундина пришла к выводу, что остальные не желают с ней беседовать. Должно быть, хозяин с хозяйкой сговорились держать гостей от нее подальше. Это открытие привело к тому, что на все попытки мистера Фэйрфорда завязать разговор она отвечала с высоко поднятой головой: «Не могу сказать» или «Неужели?» – а поскольку эти попытки были малочисленны и в целом неинтересны, оба испытали облегчение, когда пожилая дама встала, тем самым давая понять, что вечер окончен.

В прихожей, где молодой Марвелл оказался раньше нее, Ундина обнаружила миссис Ван Деген. Та надевала плащ. Закутавшись в него, она положила руку на плечо Марвеллу.

– Ральфи, милый, ты ведь пойдешь со мной в оперу в пятницу? Сначала пообедаем вместе – Питер обедает в клубе.

Они обменялись понимающей улыбкой, как показалось Ундине, и молодой человек принял приглашение. Затем миссис Ван Деген повернулась к ней:

– До свидания, мисс Спрэгг. Надеюсь, вы как-нибудь…

Наверняка она скажет: «…тоже отобедаете со мной?» – у Ундины заколотилось сердце.

– …навестите меня, – закончила миссис Ван Деген, спускаясь по ступенькам к авто, возле которого ожидал лакей, нагруженный ворохом мехов и сам одетый в меха.

Ундина повернулась, чтобы взять свой плащ. Щеки у нее пылали. Надев его с чопорной неторопливостью, она обнаружила подле себя Марвелла в шляпе и пальто, и сердце у нее забилось еще быстрее. Ну конечно, он намеревался сопроводить ее домой! Этот блистательный юноша – теперь она считала его блистательным, – обедавший наедине с замужними дамами и прозванный «милым Ральфи» членами ван-дегеновского круга, на самом деле не мог отвести от нее взгляд. При мысли об этом утраченное самообладание вернулось к ней, разлившись теплом.

Улица была покрыта льдом, и Ундина испытала удовольствие, спускаясь по ступенькам вместе с Марвеллом и крепко держась за него, пока они ждали такси, но он только помог ей сесть в салон, закрыл дверцу и протянул руку через опущенное окно.

– До свидания, – с улыбкой произнес он.

– О, до свидания… – разочарованная до глубины души, неловко выдавила она, и в голосе ее отчетливо слышалась задетая гордость.