Окно золотисто-белой спальни Ундины с панелями цвета морской волны и старым розовым ковром выходило на Семьдесят вторую улицу и голые верхушки деревьев Центрального парка.

Она подошла к окну и, откинув многочисленные слои кружевных занавесок, посмотрела на восток, где открывалась панорама особняков из бурого песчаника. За парком проходила Пятая авеню – вот где ей хотелось быть!

Отвернувшись от окна, она подошла к письменному столику, на котором лежала записка миссис Фэйрфорд, и принялась внимательно изучать ее. Как-то раз в колонке «Салонный щебет» одной из воскресных газет она прочла, что самые модные женщины используют новую бумагу цвета голубиной крови с белыми чернилами, и, несмотря на неодобрение матери, заказала большой запас со своей монограммой в серебре. Ее постигло разочарование: миссис Фэйрфорд писала на старомодной белой бумаге, на которой не было даже монограммы – лишь адрес и номер телефона. Из-за этого Ундина составила весьма невысокое мнение о ее положении в обществе и с немалым удовлетворением принялась писать ответ на бумаге цвета голубиной крови. Но тут она припомнила, с каким почтением миссис Хини отзывалась о миссис Фэйрфорд, и ее перо дрогнуло. Что, если белая бумага вновь считается более изысканной, чем голубиная кровь? Возможно, это более стильно. Что ж, пускай миссис Фэйрфорд не нравится алая бумага – главное, что ей нравится! Не хватало еще пресмыкаться перед женщиной, которая живет в маленьком домике и даже не на Парк-авеню…

Ундина была очень независимой, но в то же время постоянно всем подражала. Она хотела удивлять своей дерзостью и оригинальностью, но всегда следовала примеру новых знакомых и ничего не могла с этим поделать. Возникавшее таким образом смешение идеалов чрезвычайно тревожило ее, когда приходилось делать выбор в пользу одного или другого пути. Помедлив еще мгновение, она достала из ящика простой лист с адресом отеля.

Как забавно писать письмо от лица матери! Ундина хихикнула, выводя слова: «Буду рада дозволить дочери посетить Ваш обед» («посетить Ваш обед» показалось ей более изящным, нежели «отобедать», как выразилась миссис Фэйрфорд), – но когда она дошла до подписи, возникли новые затруднения. В конце письма миссис Фэйрфорд стояло: «Лора Фэйрфорд» – так пишут друг другу школьницы. Но так ли должна отвечать миссис Спрэгг? Ундине претила мысль, что мать унизится перед обитательницей квартала за Парк-авеню, посему она решительно вывела: «Искренне, миссис Абнер Э. Спрэгг». Затем ее одолели сомнения, она переписала послание и в точности повторила подпись миссис Фэйрфорд: «Искренне Ваша, Леота Б. Спрэгг». Но это показалось ей странным и противоречивым сочетанием формальности и фамильярности, и она предприняла третью попытку: «С теплотой, Леота Б. Спрэгг». Однако это как-то чересчур, ведь дамы никогда не были знакомы; после нескольких экспериментов Ундина наконец выбрала компромиссное решение и подписалась: «Искренне Ваша, миссис Леота Б. Спрэгг». Возможно, это несколько банально, размышляла Ундина, но уж точно корректно. Решив проблему, она распахнула дверь и повелительно крикнула:

– Селеста! – а когда появилась французская горничная, прибавила: – Я хочу разобрать обеденные платья.

Несмотря на размеры гардероба мисс Спрэгг, у нее было не так много обеденных платьев. В прошлом году она заказала несколько штук, но ее так огорчило, что ей некуда их носить, что она нетерпеливо швырнула их горничной. С той поры они с миссис Спрэгг, несколько раз поддавшись какому-то абстрактному удовольствию, покупали платья просто потому, что Ундина так прелестно в них смотрелась; но и от этих она устала – устала видеть, как они висят в гардеробе неношеные, словно насмешливые вопросы. А теперь, когда Селеста разложила их на кровати, они показались отвратительно простецкими и такими привычными, будто она уже не раз танцевала в них, отчего они стали похожи на обноски. И все же, уступив уговорам горничной, она их примерила.

Первым двум дополнительное внимание не пошло на пользу: они уже выглядели старомодными.

– Все дело в рукавах, – отбрасывая их, проворчала Ундина.

Третье, определенно, было самым прелестным, но ведь именно в нем Ундина ходила на танцы в отеле прошлым вечером. Надеть его второй раз за неделю – невозможно, это даже обсуждать не стоит. Но ей нравилось смотреть на себя в нем, поскольку оно напоминало ей об увлекательных разговорах с Клодом Уолсингэмом Попплом и более скромной, но, как теперь выяснилось, более плодотворной беседе с его приятелем – молодым человеком, на которого она едва обратила внимание.

– Можешь идти, Селеста, я сама сниму платье, – сказала она; а когда служанка унесла ворох отринутых нарядов, Ундина заперла дверь, вытащила на середину комнаты высокое трюмо и, порывшись в ящике в поисках веера и перчаток, устроилась перед зеркалом с видом дамы, прибывшей на вечерний прием.

Перед тем как уйти, Селеста задернула шторы и включила электрический свет, и бело-золотая комната с горящими настенными светильниками служила блестящим фоном для поддержания иллюзии. Резкий свет разрушал все полутона и нюансы, но красота Ундины была не менее яркой и почти такой же резкой, как освещение вокруг. Черные брови, рыжеватые волосы и бело-розовая чистота кожи сумели устоять перед пытливым, разлагающим воздействием яркости: она напоминала сказочное существо, живущее в лучике света.

Ребенком Ундина почти не интересовалась развлечениями сверстников. Даже в раннем детстве, когда она жила с родителями на унылой окраине Апекса и сидела на заборе с Индианой Фраск, веснушчатой дочкой сантехника, живущего через дорогу, ее мало занимали куклы и скакалки и тем более примитивные игры Индианы, в которых она изображала Аталанту[1], бегая наперегонки с соседскими мальчишками. Уже тогда Ундине больше всего нравилось наряжаться в выходное платье матери и «изображать леди» перед зеркалом гардероба. Эта привычка пережила ее детство, и она по-прежнему разыгрывала все ту же тайную пантомиму: плавно шагала, оправляла юбку, взмахивала веером, вела воображаемые беседы и бесшумно смеялась; хотя в последнее время начала избегать всего, что напоминало ей о препятствиях на пути к высокому положению. Однако сейчас она с радостью, не раздумывая, погрузилась в спектакль о собственной красоте. Через несколько дней она вживую разыграет сцену, которую изображала сейчас, и ей нравилось заранее представлять то впечатление, которое она произведет на гостей миссис Фэйрфорд.

Некоторое время она поддерживала беседу с воображаемым кругом воздыхателей, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, обмахиваясь веером, беспокойно двигаясь и поправляя оборки, как делала в жизни, когда на нее обращали внимание. Отнюдь не робость вынуждала ее беспрестанно двигаться: она считала, что в обществе следует быть оживленной, а шум и подвижность были единственными известными ей признаками живости. Поэтому она одобрительно смотрела на себя, восхищаясь игрой света на волосах, блеском зубов и улыбкой, чистой тенью на шее и плечах, когда она меняла позу. Тревожило ее лишь одно: в изгибах шеи и упругости бедер был намек на некоторую полноту. При ее росте небольшой лишний вес выглядел не так страшно, однако в моде нынче преобладала заметная худоба, и Ундина содрогалась при мысли, что когда-нибудь отойдет от канонов совершенства.

Вскоре она перестала вертеться перед своим искрящимся отражением и, опустившись в кресло, предалась размышлениям. Теперь она сожалела, что так мало внимания уделила молодому Марвеллу, оказавшемуся куда более значимой личностью, нежели его блистательный друг. Она припомнила, что он показался ей довольно робким, как будто не привык к обществу, и хотя он отпустил пару забавных замечаний в своей тихой, скромной манере, ему недоставало уверенности мистера Поппла, его властного, но в то же время ласкового обращения. Когда мистер Поппл взглянул на Ундину своими черными глазами и пробормотал нечто «художественное» о цвете ее волос, она затрепетала всем существом. Даже сейчас ей казалось поразительным, что он менее значим, нежели молодой Марвелл, настолько лучше вписывался он в тот мир, о котором она читала в воскресных газетах – ослепительно-золотой мир Ван Дегенов, Дрисколлов и равных им.

Из раздумий ее вывело прощание матери с миссис Хини в коридоре. Ундина дождалась, пока они раскланялись окончательно, затем открыла дверь, схватила изумленную массажистку и затащила к себе в комнату. Миссис Хини окинула восхищенным взглядом сияющее видение, в чьих сетях оказалась.

– Боже мой, Ундина, вы и правда великолепны! Примеряете платье к обеду у миссис Фэйрфорд?

– Да… нет… Это так, старое. – Глаза девушки искрились под стрелами черных бровей. – Миссис Хини, вы должны сказать мне правду: они действительно заслуживают внимания, как вы говорите?

– Кто? Фэйрфорды и Марвеллы? Если они не заслуживают вашего внимания, Ундина Спрэгг, вам дорога прямиком ко двору английского короля!

Ундина выпрямилась.

– Я хочу лучшего. Они так же важны, как Ван Дегены и Дрисколлы?

Миссис Хини насмешливо улыбнулась.

– Так, послушайте, моя недоверчивая девочка! Я своими глазами видела, как миссис Хармон Б. Дрисколл с Пятой авеню лежала у себя на розовой бархатной кровати, застеленной простынями с хонитонским кружевом, и лила слезы из-за того, что ее не пригласили на музыкальный вечер миссис Пол Марвелл. А уж о приглашении на обед она и мечтать не смеет! Такое не купишь за деньги – и ей это известно!

Ундина на мгновение замерла, чуть приоткрыв губы. Щеки у нее пылали. Затем она порывисто и нежно обняла массажистку.

– Ах, миссис Хини, вы так добры ко мне! – выдохнула она, коснувшись губами жесткой вуали своей советчицы.

Миссис Хини высвободилась, добродушно посмеиваясь, и, отвернувшись, сказала:

– Не теряйте головы, Ундина, и вы добьетесь чего угодно.

Не теряйте головы, Ундина! Да, именно такое напутствие было ей нужно. Иногда, в мрачном настроении, она винила родителей, что те вовремя не дали ей подобного совета. Она так молода… Но они почти ничему не научили ее! Оглядываясь назад, она ужасалась при мысли, что несколько раз только чудом избежала неприятностей. Уже после их переезда в Нью-Йорк она дважды едва не пустилась в опасные приключения, а в первую зиму оказалась почти помолвлена с красивым австрийским учителем верховой езды, сопровождавшим ее на прогулках в парке. Он небрежно показал ей футляр для визитных карточек с короной и доверительно поведал, что был вынужден покинуть кавалерийский полк из-за дуэли, предметом спора в которой была графиня. Наслушавшись его рассказов, Ундина поклялась ему в верности и одарила его кольцом с розовой жемчужиной, получив взамен витое из серебра, которое упомянутая графиня вручила ему на смертном одре с просьбой не снимать до тех пор, пока он не встретит женщину прекраснее, чем она.

К счастью, в скором времени Ундина встретилась с Мэйбл Липском, которую знала в пансионате на Среднем западе как Мэйбл Блитч. Мисс Блитч занимала высокое положение в школе, будучи там единственной девушкой из Нью-Йорка, и поначалу Ундина отчаянно соперничала за ее благоволение с Индианой Фраск, чьи родители каким-то образом умудрились – всего на один семестр – отправить дочь в то же заведение. Вопреки нечестным методам Индианы и умению почти насильно привлечь к себе внимание, победа осталась за Ундиной, которую Мэйбл сочла более утонченной. Неуклюжая Индиана провозгласила школьных товарок «кучкой слизняков» и навсегда исчезла со сцены своего поражения.

С тех пор Мэйбл вернулась в Нью-Йорк и вышла замуж за биржевого маклера, и первые шаги в области социального просвещения Ундина сделала именно в тот день, когда встретилась с миссис Гарри Липском и та вновь взяла ее под свое крыло.

Гарри Липском тщательно изучил биографию учителя верховой езды и выяснил, что его настоящее имя – Ааронсон и он покинул Краков из-за обвинения в мошенничестве, посредством которого выманивал деньги у служанок. В свете этих открытий Ундина впервые заметила, что у него чересчур красные губы и напомаженные волосы. Теперь, когда она вспоминала сей эпизод, ей становилось тошно, и она вновь уверилась, что нужно меньше доверять собственным импульсам – особенно когда речь идет о подарках в виде колец. Впрочем, она полагала, что за это время многому научилась – ведь именно благодаря совету Мэйбл Липском Спрэгги перебрались в отель «Стенториан», где жила сама эта леди.

Собственницей Мэйбл не была и, не теряя времени, представила Ундину обществу «Стенториана» и его ответвлениям. Это общество обожало устраивать «дни» и было связано членством в бесчисленных клубах – светских, культурных или «серьезных». Мэйбл водила Ундину на «дни» и представляла ее в качестве «гостьи» на встречах клубов наравне с многими другими – «Моя подруга мисс Стэйгер из Фаланкса, Джорджия» или (если леди была хорошо осведомлена) просто: «Моя подруга Ора Прэнс Четтл из Небраски – вы же знаете, кто такая миссис Четтл?»

Иногда эти встречи проходили в роскошных отелях, стоявших, подобно флоту звучно названных боевых кораблей, в верховьях Вест-Сайда: «Олимпиан», «Инкандесент», «Ормолу»; иные, возможно более престижные, проводились в не менее роскошных, но более романтично расположенных апартаментах: «Парфенон», «Тинтерн-Эбби» или «Лидо».

Ундина отдавала предпочтение более простым приемам, где играли в игры, после которых она возвращалась домой нагруженная призами из голландского серебра. Но должное впечатление на нее производили и клубы дебатов, где занимавшие важное положение в местном обществе дамы обращались к слушательницам с импровизированной сцены или же спорили на такие вечные темы, как «Что такое шарм?» или «Социальный роман», после чего в процессе жаркого обсуждения «этического аспекта» вопроса подавались розовый лимонад и разноцветные сэндвичи.

Все это было очень ново и интересно, и поначалу Ундина завидовала Мэйбл Липском, поскольку та нашла себе место в подобных кругах, но со временем стала презирать ее, ибо бывшая школьная подруга не спешила покинуть это место. Ундина быстро поняла, что вращение в «кругах» Мэйбл не приблизит ее к Пятой авеню. Еще в Апексе именно подвиги и деяния Пятой авеню питали нежное воображение Ундины. Она знала имена всех представителей нью-йоркской золотой аристократии, а черты лица ее самых выдающихся сынов были ей знакомы благодаря страстному изучению ежедневной прессы. В мире Мэйбл она напрасно искала оригиналы этих лиц; лишь пару раз ей удавалось мельком разглядеть одно знакомое лицо, как, например, когда Клод Уолсингэм Поппл, писавший портрет дамы, которую Липскомы охарактеризовали как «супругу стального магната», счел своим долгом прибыть на чай к клиенту, где Мэйбл выпала возможность завести с ним знакомство и представить ему свою подругу мисс Спрэгг.

Таким образом ничего не подозревавшая Ундина уяснила социальную градацию. Она уже было решила, что знания эти ей ни к чему, но тут ее обнадежило появление мистера Поппла и его приятеля на танцах в «Стенториане». Она полагала, что выучила достаточно и не рискует повторить свою ужасную ошибку с Ааронсоном, однако теперь поняла, что вновь оплошала, уделив столько внимания Клоду Уолсингэму Попплу, но будучи столь холодна с его более робким другом. Все это весьма озадачило ее, и она смутилась еще сильнее после рассказа миссис Хини о глубине отчаяния миссис Хармон Б. Дрисколл.

До сих пор Ундина считала, что в нью-йоркском обществе безраздельно властвуют кланы Дрисколлов и Ван Дегенов и их союзники. Мэйбл Липском тоже так думала и была склонна хвастать своим знакомством с некой миссис Спофф, всего лишь троюродной сестрой миссис Хармон Б. Дрисколл. Но вот ей, Ундине Спрэгг из Апекса, предстоит войти в узкий круг, который тщетно осаждали Дрисколлы и Ван Дегены! От подобного триумфа у нее слегка закружилась голова. Она пришла в то состояние опасной самоуверенности, в котором совершала все свои наиглупейшие поступки.

Встав и подойдя ближе к зеркалу, она принялась рассматривать свои блестящие глаза и пышущие здоровьем щеки. На сей раз она зря волновалась: не будет больше ошибок и глупостей! Наконец-то она познакомится с нужными людьми и получит то, о чем так мечтала!

Стоя перед зеркалом, улыбаясь своему счастливому отражению, она услышала в соседней комнате голос отца и начала торопливо срывать с себя наряд. Сняв длинные перчатки и вынув приколотую к волосам розу, она отбросила платье, надела домашний халат и открыла дверь в гостиную.

Мистер Спрэгг стоял рядом с ее матерью, а та уныло опустила голову на грудь, как всегда, когда она бывала «не в настроении». Услышав, как вошла Ундина, отец резко поднял взгляд.

– Папа, мама тебе все рассказала? Миссис Фэйрфорд пригласила меня на обед. Это дочь миссис Пол Марвелл – миссис Марвелл из рода Дагонетов, – и они самые важные люди в городе. Они и знаться не хотят с Дрисколлами и Ван Дегенами!

Мистер Спрэгг окинул ее взглядом, полным одновременно нежности и насмешливости.

– Неужели? И зачем, интересно, им знаться с тобой? – усмехнулся он.

– Даже представить не могу, разве что думают, я представлю им тебя! – ответила она в той же насмешливой манере, обняв его поникшие плечи. Ее блестящие волосы коснулись его щеки.

– И что, ты согласна? Приняла приглашение? – продолжал он шутливым тоном в плену ее объятий, а миссис Спрэгг у них за спиной тихонько застонала.

Ундина запрокинула голову, пристально глядя отцу в глаза и приблизив лицо настолько, что его усталым пожилым глазам оно показалось размытым ярким пятном.

– Я так хочу пойти, – заявила она, – но мне совсем нечего надеть.

В ответ на это миссис Спрэгг застонала громче.

– Ундина, я бы не стала просить отца купить новую одежду сверх прошлых счетов.

– Чтобы оказаться «сверх», мне из-под них еще нужно выкарабкаться, – вставил мистер Спрэгг, поднимая руки и обхватывая тонкие запястья дочери.

– Ну что ж, если хочешь, чтобы я выглядела как пугало и меня больше никуда не пригласили, у меня есть превосходное платье для этого, – пригрозила Ундина полушутливым, полуобиженным тоном.

Мистер Спрэгг отвел ее от себя на расстояние вытянутой руки, улыбаясь так, что вокруг его глаз собрались рыхлые морщинки.

– Ну что ж, подобное платье может очень даже пригодиться когда-нибудь. Оставь-ка ты его на будущее и выбери для обеда у Фэйрфордов что-нибудь новое, – сказал он.

Не успел он договорить, как она вновь бросилась его обнимать, и его последние слова потонули в счастливом визге и поцелуях.