Ранняя весна вновь застала Ундину в Париже.

Поставив ультиматум относительно встреч с Раймоном де Шеллем, она строго придерживалась своего плана, и это приносило неплохие плоды. Она оставалась близкой подругой княгини, продолжала завоевывать расположение герцогини и измеряла высоту своих достижений взглядами мадам де Трезак, направленными вверх; Шеллю же она дала понять, что если он хочет возобновить знакомство, то должен делать это под сенью защиты своей достопочтенной тетушки.

В не менее четких выражениях она предусмотрительно разъяснила свое поведение княгине.

– Мне очень нравится ваш кузен – он замечательный, и если останусь в Париже этой весной, надеюсь часто с ним видеться. Но я знаю, как легко женщине в моем положении стать темой для всяческих домыслов и пересудов, а мне надо думать о своем малыше.

Тем не менее всякий раз, когда Шелль приезжал из Больё, чтобы провести день с тетушкой и кузиной – а делал он это весьма часто, – Ундина не скрывала радости. В ее поведении не было никакого расчета. Шелль казался ей еще более очаровательным, чем раньше, а теплота его ухаживаний приятно контрастировала с холодной сдержанностью его манер. Наконец-то она вновь почувствовала себя живой и молодой. Как приятно было смотреться в зеркало и примерять новые наряды и шляпки…

Единственной угрозой для будущего была, как всегда, нехватка денег. Путешествуя с родителями, она тратила относительно мало, а с тех пор как они вернулись в Америку, мистер Спрэгг регулярно посылал ей содержание; но почти все вырученные за жемчужное ожерелье деньги истаяли, а она знала, что сезон в Париже обойдется ей намного дороже, чем тихие недели на Ривьере.

Тем временем возрождающаяся популярность Ундины и очаровательная преданность Шелля почти стерли отвратительные воспоминания о ее неудачах и изменили ее образ в глазах других людей – а только через них она себя и воспринимала. Под руководством мадам де Трезак она нашла симпатичные меблированные апартаменты в не слишком недоступном квартале. Одним июньским утром она сидела в гостиной, обставленной в светло-коричневых тонах, и со всем долготерпением, на которое была способна, слушала советы новой наставницы.

– Все, кроме брака… – повторяла мадам де Трезак, чуть склонив вытянутую голову; на лице ее застыло восторженное выражение адепта, твердящего священную формулу.

Ни одна из дам не упомянула Раймона де Шелля; бывшая мисс Уинчер просто делилась с молодой подругой одним из основных догматов ее социального кредо; но Ундина чувствовала, как воздух между ними дрожит от не произнесенного вслух имени. Она не стала отвечать сразу, но ее взгляд, миновав унылое лицо мадам де Трезак, отыскал собственное отражение в зеркале за спиной у гостьи. Луч весеннего солнца коснулся живой массы волос, отчего лицо засияло, как у юной девушки. Ундина едва заметно улыбнулась обещанию своих же глаз и обратила взор на подругу. «Разве такие женщины хоть в чем-то разбираются?» – сочувственно подумала она.

– Все против этого, – терпеливо продолжала объяснять мадам де Трезак, казалось, делая все возможное, чтобы прояснить ситуацию. – Во-первых, между людьми света необходим религиозный брак, а поскольку церковь не признает развода, об этом и речи быть не может. Во Франции мужчина, занимающий высокое положение, заключив гражданский брак с разведенной женщиной, просто подмочит репутацию и себе, и ей. Поэтому для обоих гораздо лучше быть «друзьями», как это здесь называется: такие договоренности в обществе понимают и принимают. Но когда француз женится, он хочет жениться так, как всегда делали французы. Он знает, что существуют традиции, против которых он не сможет пойти, и в глубине души этому радуется.

– О, знаю! Они так религиозны. Меня это восхищает: их религия такая красивая. – Ундина задумчиво посмотрела на гостью. – Наверное, тут не помогут даже деньги – очень много денег?

– Нет-нет, разве что ухудшат положение, – решительно ответила мадам де Трезак, посмотрев на Ундину с долей пренебрежительной властности мисс Уинчер. – Но, – добавила она, мягко улыбнувшись, – строго между нами – я могу так говорить, поскольку мы с вами не дети, – общество будет весьма благосклонно к тактичной женщине, которая не может выйти замуж… Разумеется, если она будет соблюдать приличия…

Ундина нахмурилась, словно застигнутая врасплох Диана.

– В Апексе мы иначе смотрим на вещи, – холодно сказала она.

К изжелта-бледным щекам мадам де Трезак прилила кровь.

– О, моя дорогая, какое облегчение слышать такие речи! Лично я, конечно, никогда не понимала взгляды французов…

– Надеюсь, ни одна американка никогда их не поймет, – сказала Ундина.

К моменту этого разговора она прожила в Париже около двух месяцев и, несмотря на возрождение собственной самооценки, начала понимать, какие силы ей противостоят. Потребовалось немало времени, чтобы убедиться: деньги против них – ничто; периодически восхищаясь католичеством, она испытывала обострение воинствующего протестантизма, поносила тиранию Рима и вспоминала школьные истории об аморальных папах и иезуитах, устраивавших гонения на всех и вся.

С Шеллем же она держалась как непогрешимая и бесстрашная американка, которая даже представить себе не может любовь вне брака, но готова подарить преданную дружбу мужчине, которому в более счастливых обстоятельствах отдала бы руку и сердце. Подобное поведение спровоцировало немало сцен, в ходе которых неизменные силы самовыражения ее ухажера – его дар смотреть и говорить с отчаянием и верностью, которые женщинам нравится вызывать в мужчине, – давали Ундине волнующее чувство, будто она дышит воздухом французского романа. Но она понимала, что слишком длительное натяжение струн приведет к разрыву, а терпение Шелля, скорее всего, прямо противоположно его страсти.

Когда мадам де Трезак ушла, эти мысли продолжали крутиться у нее в голове. Она прекрасно понимала, чего ждут от нее новые подруги. Княгиня, любившая кузена и наделенная французским чувством семейной солидарности, хотела подарить Шеллю счастье единственным возможным, по ее мнению, способом. Мадам де Трезак готова была поддержать усилия княгини в этой или любой другой области; и даже старуха-герцогиня, набожно желавшая женить любимого племянника, считала не просто естественным, но неизбежным, чтобы в ожидании этого счастливого события он склонил приятную молодую женщину к тому, что облегчит ему тяготы воздержания. Если Шелль устанет от нее, устанут и остальные, а постоянные отказы от его ухаживаний наверняка подвергнут опасности ее только что завоеванное положение среди его друзей. Понимая все это, Ундина тем не менее не собиралась уступать. Она решила отказаться от Шелля, если он не пожелает на ней жениться; и мысли о собственном самоотречении навевали на нее легкую грусть.

В таком настроении ее разум обратился к письму, только что полученному от матери. Миссис Спрэгг писала подробнее, чем обычно; столь непривычная словоохотливость была вызвана событием, о котором она давно мечтала. Долгие месяцы она тосковала по внуку, пыталась собраться с духом и написать письмо с просьбой увидеться с ним и наконец, нарушив привычку сидеть дома, стала бродить по Вашингтон-сквер; и вот однажды ей посчастливилось увидеть, как мальчик выходит из дома с няней. Она заговорила с ним. Он вспомнил ее и назвал «бабулей», а на следующий день она получила записку от миссис Фэйрфорд, где говорилось, что Ральф рад отправить Пола повидаться с ней. Миссис Спрэгг в подробностях описала радость визита и все возрастающую красоту и сообразительность внука. Детально описала, как Пол был одет, как выглядел и что говорил, рассказала, что он обследовал всю комнату и, увидев фотографию матери, спросил, кто эта леди. Когда ему сообщили, он пожелал знать, далеко ли она и когда, по мнению бабули, вернется.

Перечитывая письмо матери, Ундина почувствовала, как странно сжалось горло, а на глазах выступили две слезинки. Как ужасно, что мальчик растет в такой дали от нее. Возможно, ей не понравилось бы, как он одет. Как ужасно, как противоестественно, что, увидев ее портрет, сын не узнал ее. «Если бы мне только встретить какого-нибудь хорошего человека, который дал бы мне дом и стал бы ему отцом», – подумала она, и по щекам ее покатились слезы.

В этот момент дверь распахнулась, и вошел Раймон де Шелль. Ее щеки блестели от слез, и это, возможно, укрепило ее в решимости не уступать ему, отчего она стала только более желанной. Именно в этот день ее поклонник впервые намекнул на возможность, которую мадам де Трезак благоразумно не стала даже упоминать, и ушей Ундины коснулись волшебные слова: «аннулирование брака».

Ее цепкий ум тотчас принялся обдумывать новое направление, но едва ли не в ту же минуту она заметила легкие перемены в тоне княгини и ее матери, отразившиеся в более прохладной манере мадам де Трезак. С тех пор как Ундина прибыла в Париж, она по необходимости проводила с княгиней меньше времени, но при встрече та держалась столь же дружелюбно, как раньше. Княгиня вовсе не была склонна забывать оказанные ей услуги, и хотя городская жизнь предъявляла к ней все больше требований, но она обращалась с новой подругой с той же теплотой и откровенностью. Иногда Ундине выпадал шанс расширить круг парижских знакомств не только в обществе близких друзей княгини, но и в величественных гостиных дома Дордонь. Однако теперь проявления гостеприимства заметно поредели. Однажды, заглянув к герцогине, Ундина заметила явные признаки настороженности среди собравшихся вокруг кресла хозяйки. Две-три дамы отвели глаза от новой гостьи и многозначительно переглянулись, другие собрались в кружок, не приближаясь к ней, а седовласая, престарелая, слегка испуганная дама торопливо скрылась в анфиладе позолоченных комнат, прошептав перед этим:

– Adieu, ma bonne tante[22].

Это произошло так тихо и быстро, что Ундина не обратила бы внимания, если бы герцогиня не возобновила беседу с сидевшими подле нее дамами, как будто Ундина не появилась в комнате, а, наоборот, покинула ее. Чувство, что ее перестали замечать, наполнило Ундину страстным желанием выставить себя напоказ, но она понимала, что все ее попытки ни к чему не приведут. Покинув дом Дордонь несколько минут спустя, она твердо решила больше не переступать его порога, пока не объяснится с княгиней.

Ей не пришлось прикладывать для этого усилия, поскольку на следующее утро ее посетила мадам де Трезак. Появившись едва ли не одновременно с доставленным в номер завтраком, она таинственно попросила разрешения сообщить Ундине нечто важное.

– Вы ведь понимаете, почему княгиня не пришла сама… – начала мадам де Трезак, сидя с очень прямой спиной на краешке кресла, со спинки которого свисал кружевной халат Ундины.

– Если она о чем-то хочет со мной поговорить, то нет, не понимаю, – ответила Ундина, откинувшись на розовые подушки и сочувственно думая о том, что лицо напротив имеет такой же цвет, как кофе с молоком, который она разливала.

– Некоторые вещи могут показаться слишком резкими… если сказать их лично, – продолжала мадам де Трезак. – Наша дорогая Лили слишком добросердечна… Она так ненавидит малейшие проявления враждебности; но она, разумеется, прежде всего должна думать о матери…

– О матери? А что с ее матерью?

– Я говорила ей, вы не понимаете. Уверена, вы не обидитесь…

Ундина приподнялась на локте.

– Что Лили просила вас мне сказать?

– О, не сказать… Просто спросить, не сможете ли вы пока избегать четвергов у герцогини… Просто наносить визиты в другие дни…

– В другие дни? В другие дни ее не бывает дома. Хотите сказать, она не хочет, чтобы я приходила?

– Ну… только пока маркиза де Шелль в Париже. Она любимая племянница герцогини, и конечно, они все поддерживают друг друга. Подобные семейные чувства вы, естественно, не…

Ундине вдруг многое стало понятно.

– Дама, которую я видела вчера, – мать Раймона де Шелля? Та, которую увели, как только я вошла?

– Судя по всему, она очень расстроилась. Она откуда-то узнала ваше имя.

– Почему ей нельзя знать мое имя? И почему, во имя всего святого, ее это расстроило?

Мадам де Трезак неуверенно вздохнула.

– Не лучше ли говорить откровенно? Она считает, у нее есть причины для огорчения. Они все так считают.

– Огорчения? Из-за того, что ее сын хочет на мне жениться?

– Они, конечно, знают, что это невозможно… – Мадам де Трезак с сочувствием улыбнулась. – Но боятся, как бы из-за вас он не упустил других шансов.

Выдержав паузу, Ундина ответила:

– Не так уж невозможно, если мой прежний брак будет аннулирован.

Это утверждение произвело менее шокирующий эффект, чем она ожидала. Гостья просто рассмеялась.

– Мое дорогое дитя! Аннулирован? Кто подал вам столь безумную идею?

Ундина не отрывала взгляда от узора на вышитом покрывале, по которому водила блестящим ногтем.

– Сам Раймон, – проронила она.

На сей раз удар попал в цель. Мадам де Трезак с тихим «О!» уставилась перед собой, словно потеряла нить разговора; только после долгого молчания она пришла в себя и воскликнула:

– Они никогда на это не согласятся – ни в коем случае!

– Но и помешать этому не смогут, верно?

– Они могут сделать так, что все ваши усилия окажутся бесполезны.

– Понимаю, – задумчиво согласилась Ундина.

Она знала, что своим тоном фактически объявляет войну, но была в том настроении, когда дерзость сама по себе приносит удовлетворение вне зависимости от ее стратегической ценности. Более того, если невозможно добиться своего без схватки, лучше начать войну сейчас же, пока страсть Раймона не остыла. Чтобы спровоцировать немедленную ответную враждебность, она в тот же день послала за ним и тихо, без всяких комментариев рассказала о своем визите к герцогине и миссии, возложенной на мадам де Трезак. В подобных обстоятельствах, добавила она, разумеется, для нее совершенно невозможно и дальше принимать его у себя. На его гневные высказывания в адрес родни она мягко, но решительно ответила, что не желает быть причиной раздора между ним и его семьей.