С моих губ уже рвалась новая песня о разграблении Трои. Песня, которую я буду петь, возвращаясь во Фтию, к восхищению своего отца. Песня, которая заставит наконец моего сына разомкнуть губы в торжествующей улыбке. Я стоял на палубе мирмидонянского флагмана рядом с кормчим, полный жизни, как никогда. Соленый ветер трепал мне волосы и щипал глаза. По венам несся ихор.

Враг будет ждать нас на прилегающей к гавани равнине, спрятавшись в кустах, со стрелами на тетивах.

– Трусы! – крикнул я на пределе возможностей. Троянцы, конечно, не могли меня услышать, а мои гребцы – могли, и издали радостный вопль в диком предвкушении предстоящей битвы. Носы наших кораблей рассекали воду, поднимая вверх пенистые брызги. – Что такое, троянцы? Неужели у вас нет кораблей, чтобы организовать нам достойную встречу? Так скачите по волнам на своих лошадях!

Троя – торговый город, почти не имеющий флота. Если верить поэтам, Приам стал отцом пятидесяти сыновьям, но ни один из них не решился указать ему на его недальновидность.

Корабли моих фессалийских соседей, филакийцев, промчались мимо моего корабля в направлении дугообразной бухты. Мирмидонянские барабанщики задали гребцам темп помедленнее, потому что мы бы все равно не причалили вторыми. Протесилай, предводитель филакийцев, спрыгнул с корабля в море. Вода доходила ему до груди… до талии… до бедер… до колен… до щиколоток. Он нетвердо направился к берегу, ноги его заметно дрожали. С поросших травой дюн, словно стая пикирующих птиц, на него градом обрушились стрелы. Протесилай схватился за горло. Он, корчась, упал на песок, его люди истошно заголосили. Он добился славы: первый ахеец, ступивший на землю Приама. Первый павший.

Мои мирмидоняне тихо молились. Не за умирающего, за меня. Патрокл коснулся висевшего на шее амулета, кулона в форме старинного щита. Старый Феникс, который по настоянию моего отца тоже был с нами в качестве моего советника, прижал подбородок к груди и сплюнул, чтобы отвести зло.

– Это бесполезно, – сказал я. – Если нам, фессалийским царевичам, придется пасть в Трое, значит, так решили боги.

Морской бриз принес невероятный аромат. У меня по затылку побежали мурашки. Это был аромат тлеющего тимьяна. Я услышал голос матери: «Если ты изберешь для себя путь воина, то будешь гореть ярче других смертных и сгоришь быстро». Я крепче сжал свое копье.

Гореть ярче всех? Человек не может снискать славы громче для себя и своей семьи.

Сгореть быстро? Возможно, все-таки предзнаменования и пророчества не всегда оказываются тем, чем кажутся.

* * *

Второго разграбления Трои в тот день не случилось. Петь было не о чем. Обескровив ряды Протесилаевых воинов, троянские лучники пустились наутек, как ловкие олени. Выжившие филакийцы преследовали их по равнине с воплями о мести, но враг скрылся под защитой своих стен.

И каких стен. Массивных. Наклонных. Увенчанных парапетами и бесчисленными сторожевыми башнями. Поэты говорят, что укрепления Трои строили боги. Возможно, боги защищали их до сих пор. Судя по всему, стены Трои были неприступны, но есть ведь и другие способы взять город.

К удивлению других царей, Агамемнон – великий главнокомандующий, который привел нас сюда, – уже отчаялся взять Трою. Это был первый из множества приступов его малодушного пораженчества. Он созвал совет в гавани, предполагаемом месте размещения ахейского лагеря, и угрюмо слушал, как старый Нестор из Пилоса его распекает. Теперь, когда троянцы увидели размер нашей армии, Нестор был уверен, что Приам перевернется на спину, как покорный пес.

Предводители выбрали меня, обманутого Менелая и подлого Одиссея в качестве делегатов для представления Приаму наших требований. Мы вышли тут же, миновали нижний город и вошли в Трою через Скейские ворота, на которые падала тень величественного старого дуба. С десяток троянских стражей вели нас вдоль широкой улицы в сторону дворца. Нас сопровождали враждебные взгляды обитателей цитадели, следивших за нами с крыш домов и храмов или через оконные ставни. Мой слух усиливал каждый стук или звон внутри здания, каждый скрип или движение ветки густых деревьев. Человек никогда не бывает живее, чем в момент, когда ощущает, что смерть маячит у него за спиной.

Судя по виду, дворец мог принадлежать ахейскому царю. Но внутри вместо ярких фресок с изображениями охоты или войны на серых стенах были вырезаны изображения царей, людей в виде животных или человекоподобных зверей. Большую часть двора занимал самый широкий алтарь, какой мне когда-либо доводилось видеть. Статуя сурового царя возвышалась над другими, меньшими по размеру, но тоже впечатляющими изваяниями.

У меня не было времени разглядывать все это. В дальнем конце огромного двора двое придверников, стоявших у ног гигантских каменных стражников, открыли роскошные двустворчатые двери и объявили о нашем приходе.

В темном тронном зале повисла тяжелая тишина, нарушаемая только редким неестественным покашливанием. На установленном на помост золотом троне восседал старик, и был он куда меньше свирепого троянского царя, нарисованного моим воображением. Его голову венчал убор в виде крылатого солнечного диска, казавшийся чересчур тяжелым для его хилой шеи. В моей голове молнией промелькнула мысль об отце, печально попрощавшемся с нами у ворот фтийской цитадели. Но, в отличие от Пелея, Приам, казалось, не осознавал своей уязвимости. Он взирал на нас презрительно прищуренными глазами без малейшего намека на страх.

По обе стороны от трона стояли двое. В человеке с усталыми глазами и волевым ртом, занявшем место по правую руку от Приама, я узнал наследника Трои, Гектора. И хотя на нашей памяти Троя не участвовала в сражениях, Гектор заработал себе репутацию воина за время тренировок при дворах Хатти. С ним не стыдно было помериться силой. Второй, красивый мальчик, стоял слева от Приама, скрестив на груди загорелые руки, вздернув подбородок и, словно в трансе, вытаращив глаза на Менелая. Это, несомненно, был Парис, муж общей с Менелаем жены.

Гектор ответил на мое приветствие учтивым кивком.

Его менее учтивый отец разомкнул скривленные губы и спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:

– Итак?

Многозначительно кашлянув, Одиссей глянул на Менелая. Обманутый муж был всецело поглощен тем, что стоял, замерев, как изготовившийся к атаке пес, и пожирал взглядом Париса. Поэтому представляться ему было недосуг.

Итакийский подлец заговорил сам:

– Приветствую тебя, благородный царь Приам. Я Одиссей, царь Итаки и Западных островов.

– Никогда не слышал, – ответил Приам.

Я встал впереди Одиссея.

– Но слышал об аргонавтах. Мой отец, царь Пелей из Фтии, был среди них. Я царевич Ахиллес, завоеватель Скироса. Мой род происходит от Зевса, правящего на небесах. Все, кто стоит сейчас перед тобой, не простые люди.

Приам презрительно усмехнулся.

– Богоподобные среди нас. Похоже, ахейские женщины чаще рожают от богов, чем от собственных мужей.

Я был потрясен и ничего не ответил. Уголки губ Одиссея дрогнули. Он не был потомком бога. Его настоящим отцом, как говорили, был Сизиф, печально известный вор и мошенник, каких не видывал свет.

– Я тоже потомок Зевса, Хранителя ксении и карателя нарушающих клятвы, – проговорил Менелай. – Арес, бог войны, также числится среди моих праотцов.

На сей раз Приам коротко кивнул.

– Царь Менелай из Лакедемона, ты, конечно же, знаешь моего сына Париса. А это, – он указал на серьезного мужчину справа от себя, – моя копьеносная рука, гордость Трои, царевич Гектор.

– Ты знаешь, для чего мы здесь: возвращение моей жены, – ответил Менелай.

– Елена отреклась от предыдущего брака перед богами, – сказал Приам.

– Перед какими богами? – уточнил Одиссей. – Если она покинула родную землю, то не могла клясться богами, которые свидетельствовали ее брачные обеты Менелаю. Мы не можем принять ее отречение.

– Она вышла замуж за Париса в Авлисе, на ахейской земле, – сообщил Приам. – Ваши боги позволили это.

При этих словах Менелай дернулся. А у меня внутри все перевернулось по другой причине: при воспоминании об ином, еще более отвратительном обряде, совершенном в этом же месте.

– Фиктивная церемония могла произойти в любом городе, – возразил Одиссей; похоже, упоминание об Авлисе не всколыхнуло в нем никаких чувств.

Сидевший слева от Париса лысый старец с аккуратной бородой откашлялся.

– Могу я сказать слово, ваше величество?

– Если должен, – ответил Приам.

– Благородные ахейцы, меня зовут Антенор, я советник царя. Скажите, возвращение госпожи – ваше единственное требование?

Губы у Одиссея гаденько подрагивали.

– Не совсем. Оскорбление, нанесенное дому Атрея, требует значительной компенсации. Мы уйдем с миром, если ты передашь нам всю бронзу, медь и олово: инструменты, оружие, статуи богов и слитки. Также мы требуем предоставить нам выбрать себе лошадей.

– Это, а также полный и беспрепятственный доступ к Геллеспонту, – добавил я.

– Возмутительно! – взревел Приам.

Парис вышел из оцепенения.

– Отец, если им так сильно нужна Елена, пусть платят выкуп. – Он ощетинился, как щенок, который рычит, высунувшись из-за ноги хозяина. – Хотя я никогда не откажусь от нее, даже ради всех женщин Ахеи.

Не обращая на него никакого внимания, я искал на морщинистом лице его отца признаки искренности.

– Вы ведь, конечно, знали, какими будут наши требования? И как вы сможете отказать? Вы в меньшинстве.

– Глупый мальчишка, – сказал Приам – мне, не своему бесценному сыну. – Оставался бы ты дома, играл в ванне в пиратов. У Трои есть союзники по всей Земле Хатти и дальше. Подкрепления никогда не иссякнут. Если осадите наши стены, то будете загнаны в угол, как окруженные волками овцы. Так что убирайтесь, ничтожные божеские отродья, уплывайте на своих кораблях обратно в Ахею.

Гектор шагнул на помост и встал вплотную к Приаму.

Я спокойно ответил:

– Ты излишне надеешься на своих так называемых союзников. Ты забыл, сколько раз ты и твой отец злили великих царей Хатти, укрывая их перебежчиков за взятки и полезную секретную информацию? В твоем заливе нам будет достаточно безопасно, царь Приам. Если твои бывшие друзья станут нам досаждать, мы отплывем и вернемся тогда, когда будет удобно.

Гектор приблизил губы к отцовскому уху. Я уловил некоторые слова: «…держать совет… иначе… переговоры…»

– Эти люди жадные. Тебе нужно отослать их прочь, – вмешался Парис.

Приам качнул головой, обращаясь к Гектору:

– С какой стати я буду переговариваться с ахейцами? После всего, что они со мной сделали? Стража!

– Прошлое застит тебе глаза, – возразил я ему. – Ты горюешь по своим родным, и кто может винить тебя за это? Но виной последнему разграблению Трои стало упрямство твоего отца. Учись на его ошибках. Подумай о тех, кто живет сейчас.

– Что ты знаешь? Мальчишка! Что ты пережил по сравнению со мной?

– Никто из нас троих еще не родился, когда была атакована Троя, – заговорил Одиссей, – но Парис должен сполна ответить за собственное преступление. И это преступление не только против Менелая. Он нарушил священный закон ксении. Зевс Ксениос требует возмещения. Прими наши требования по доброй воле, Приам, или пострадаешь от худших последствий.

На какой-то миг Приаму, казалось, стала ясна серьезность положения. Он согнулся под тяжестью своих бед и головного убора.

– Ваши требования неразумны.

– Верни Елену сейчас же, и мы уговорим ахейцев смягчить требования, – пообещал Менелай. – Я клянусь, что она не пострадает.

– Нет, отец! Она моя жена! – крикнул Парис.

Губы Менелая насмешливо скривились.

– Я никогда не поверю, что Елена бросила ребенка ради этого мальчишки. Если только Парис не взял ее силой или не околдовал. Он околдовал меня. Потому что как иначе я мог доверить ему ее безопасность? Царь Приам, пожми мне руку в знак дружбы и верни Елену законному мужу.

Парис бросился к ногам Приама, униженно и беззастенчиво.

Старик рассеянно погладил мальчишку по его красивым кудрям.

– Царь Менелай, я поклялся Елене, что гарантирую ей защиту. О, я понимаю ксению так же, как ты. Ты осуждаешь моего сына за то, что он нарушил закон, но вынуждаешь меня поступить так же. Вернуть Елену в дом Атрея? Я не палач для женщин.

Менелай нахмурился.

– Палач?

Одиссей вкрадчиво улыбнулся.

– Ей не причинят вреда. Дом Атрея достаточно пострадал. Больше всего Агамемнон хочет воссоединить Елену со своей возлюбленной племянницей, ее дочерью, Гермионой.

Наглое двуличие итакийца ошеломило меня. Агамемнон хотел воссоединить мать и дочь ценой того, что его собственная жена уже никогда не увидит своего ребенка, Ифигению, живой?

Приам тоже не поверил лжи.

– Ты проныра с позолоченным языком. Вам, ахейцам, наплевать на своих женщин, вы печетесь только о своей репутации. Какой же ты дурак, Менелай. Я отдам тебе жену, чтобы она понесла свое наказание, только если ты вернешь мне Гесиону невинной девушкой, какой она была. Верни мне братьев, молодых и сильных, вырванных из дыма их погребальных костров. Верни мне моего отца, моего бедного убитого отца.

Гектор положил руку на плечо Приама. Хороший сын этот малый. А второй продолжал распускать сопли, обнимая отцовские колени.

Заговорил советник Антенор:

– Ваше величество, мы могли бы обеспечить безопасность госпожи, попросив в заложники одного из ахейских царевичей. Так ваша честь не пострадает.

Приам вскочил на ноги, ненамеренно пнув Париса в ногу.

– Предатель! Не смей говорить за меня. Я никогда ее не выдам!

– Очень хорошо. Мы видим, что ты непоколебим, – кивнул Одиссей. – Я вынужден сообщить тебе, что отныне Троя и Ахея находятся в состоянии войны. Я верю, что ты обеспечишь нам безопасный выход из цитадели. Ведь мы все-таки пришли сюда с добрыми намерениями.

– Задержи их! – заорал Парис.

Одиссей, Менелай и я встали спиной к спине, готовые защищаться, хотя наше оружие конфисковали еще у Скейских ворот.

– Наш отец никогда не прислушается к такому позорному совету, – сказал Гектор. – Ахейцы, пожмем друг другу руки. Я ручаюсь за вашу безопасность.

Наследник троянского трона сжал мою руку, и его рукопожатие было настолько надежным, насколько у его брата – предательским. В иной ситуации я бы поклялся этому человеку в дружбе прямо здесь и сейчас.

Антенор поднялся.

– Мы ценим ваши попытки сохранить мир. Я провожу вас до кораблей. Я поплачусь собственной жизнью, если кто-то из троянцев попытается причинить вам вред.

– Мы принимаем твое предложение и запомним твою доброжелательность, – ответил Одиссей.

Проворный старик вывел нас во двор, где на пустых на первый взгляд террасах пели птицы. Когда мы вышли из караульного помещения, ветер донес до нас женские голоса. Я чуть отстал и окинул взглядом окна дворца.

Я увидел их в окне этажом выше, между широко распахнутых ставней. У одной было простое платье и непокрытая голова с нехитрой прической рабыни. Другая была выше, чуть старше, в похожем скромном платье, украшенном яркой декоративной тесьмой. Волосы темного меда, тоже непокрытые, уложены локонами – ахейская манера. Они обрамляли одно из самых очаровательных лиц, какие мне доводилось видеть: загадочные глаза, полные губы и гладкая кожа. Была ли это та самая женщина, что отвергла мое детское предложение о замужестве? Моя собственная рука, взмывшая вверх в приветственном жесте, показалась мне невесомой. Красавица почти незаметно наклонила голову.

Из комнаты ее окликнул мужской голос, и к окну подлетел Парис. Он прижал женщину к себе и увлек прочь от окна.

Я немного подождал, ощущая стук сердца о ребра, но Елена не вернулась. Погруженный в свои мысли, я догнал остальных, по-видимому обо мне забывших. На протяжении всей обратной дороги никто ни разу не нарушил угрюмого молчания.

* * *

По дыму, поднимавшемуся от благодарственных жертвоприношений, провидец Калхас определял, где должна расположиться каждая группа войск. Удобно, что богам оказалось угодно видеть Агамемнона с Менелаем по центру берега. Мои мирмидоняне оказались дальше всех на север, на ветреном мысе, что вполне меня устраивало.

– Ничего, Ахиллес, мы здесь ненадолго, – усмехнулся Идоменей с Крита, указывая на укрытия мирмидонян вдалеке. Он потряс кулаком, словно битва была уже выиграна.

От тлеющих на жаровнях остатков жертв в микенской части лагеря поднимался густой дым. Хотя никакого аппетита у меня не было в помине, меня разозлило, что Агамемнон не озаботился тем, чтобы отложить пир до возвращения нашей делегации. Его микенцы, пребывая в веселом расположении духа, ставили свои палатки вокруг огромного шатра главнокомандующего.

Появившийся на его пороге Агамемнон призывно махнул нам царским скипетром. Мы вошли в его шатер. Там в свете лампы теснились военачальники всех основных частей. Друзья и соперники предпринимали видимые усилия, чтобы не толкаться локтями. Мой кузен Аякс стоял возле стола, напоминавшего рядом с его массивной фигурой детскую мебель. При виде меня его унылое лицо разгладилось и просияло.

Агамемнон сузил глаза, посмотрев на Менелая, Одиссея и, наконец, на меня.

– Ну и?..

Старый Нестор из Пилоса вышел вперед и хлопнул в ладоши.

– Для начала мы должны предложить закуски, а уж потом задавать вопросы. Мы все-таки ахейцы, хоть и в Трое. – Он подал знак слуге. – Принеси вина. Мясо еще осталось?

– Я слишком расстроен, чтобы есть или пить, – сказал Менелай. – Ох, Агамемнон, мы пытались. Мы правда старались.

Агамемнон неодобрительно фыркнул.

– Знаменитое хитроумие подвело Одиссея?

– Что толку в хитроумных словах, когда тот, кто должен слушать, затыкает уши? – проговорил Одиссей.

Агамемнон проигнорировал его.

– Одиссей ловок в речах, говорили вы. Отправь его договориться с Приамом. Отправь еще Менелая – его праведный гнев убедит старика. И если уж доводы разума и справедливости его не убедят, то всегда можно надеяться на звериную свирепость предводителя мирмидонян. Но, похоже, он так же красноречив, как и его кузен Аякс.

Только моя преданность Аяксу заставила меня удержать язык за зубами. Мой кузен вспыхнул, по ошибке приняв издевку Агамемнона за комплимент.

– Наверное, я сам виноват. Послушался совета вместо того, чтобы положиться на собственное чутье. – Агамемнон, как ястреб, высматривал на лицах царей выражение согласия. – Нужно было послать кого-нибудь более проницательного, вроде царя Нестора. Или дерзкого, вроде Идоменея с Крита. Надо было отправиться самому.

Плечи Менелая опустились.

– Мы ведь пытались.

– Да, этого я от вас и ждал.

– Я не понимаю. Приам не захотел принять справедливость наших доводов, – сказал Менелай.

– Он вынуждает нас биться, – добавил я, – поэтому мы будем биться.

– Жаль, что ты не был так храбр в присутствии старика, – съязвил Агамемнон.

Я снова не позволил ему себя спровоцировать.

– На сей раз Одиссей говорит правду: нельзя убедить того, кто не желает слушать.

– Ах! Вот где я ошибся. Отправил заключать мир с врагом двоих склочников, не способных проявить учтивость и в приватной беседе.

– О, не спорьте! – призвал Нестор. – Не забывайте, мы все здесь друзья.

– В таком случае ему самому нужно выражаться поучтивее, – отрезал я. – Решение Приама было принято задолго до того, как мы добрались до его берега, как и решение Агамемнона, как решения каждого из нас. Мы приехали сюда сражаться. Мы приехали за славой, не ради дома Атрея и не потому, что наши заскучавшие жены легли в постель к Парису. Мы тебе ничем не обязаны, Агамемнон. Ты не царь над нами. Мы так же легко можем предложить свои услуги Приаму. Так что не вынуждай меня заходить настолько далеко. Если я не с тобой, то другие варианты найдутся.

Рот этого труса открылся и закрылся. Он вытянул руки.

– Ахиллес… мы, кажется, друг друга не поняли.

Нестор поднял ладони.

– Тише, Ахиллес. Мы все сейчас союзники, независимо от того, кем были раньше. Мы все откликнулись на один призыв. Нет смысла ссориться. Тебе нужно поддерживать дружбу с Агамемноном; это сослужит тебе хорошую службу, когда будешь править во Фтии.

И хотя глаза мне щипало от удушливого дыма сальных ламп, я никак не мог отвести их от усмешки, которая снова появилась на лице Агамемнона. Я бы скорее продался в рабство, чем стал водить дружбу с этим трусливым убийцей собственной плоти.

– Ты слишком быстро выходишь из себя, – продолжил Нестор. – В твоем возрасте я был таким же. Мы знаем, что все вы здесь ради славы. Я, конечно, исключение. Я прибыл сюда, чтобы у вас было преимущество, которое способна дать вам мудрость моих лет. То, что происходит сейчас, напоминает мне времена моей юности, когда…

– Нестор, не хочу проявлять неуважение, – перебил я, – но это не твой спор.

– Не хочешь проявлять неуважение? Стыдно, Ахиллес! А теперь послушай… ах! – Нестор ахнул словно бы от внезапной боли, и его самый младший сын Антилох метнулся к нему и подставил руку. Нестор вцепился в нее и позволил отвести себя к кушетке, ковыляя от внезапно обнаружившейся хромоты. – Помедленнее, сынок, помедленнее. Мои старые члены трепещут.

– Вот как! – произнес Агамемнон, бросая на меня осуждающий взгляд.

С преувеличенной осторожностью крепкий седобородый старик, пыхтя и сопя, опустился на кушетку, а Антилох подсунул ему под спину подушки.

– Ахейцы, посмотрите на морщины на моем лице. Каждая рассказывает об усвоенном уроке. Я не вижу морщин на лице Ахиллеса, да и у Агамемнона их не много. А сейчас не перебивай меня, Ахиллес! Ты меня поразил. Люди говорят, ты почтительно относишься к своему отцу, но ты не уважаешь мои годы.

– Нам столько еще учиться у твоей мудрости, – произнес Агамемнон, ухмыляясь. И в очередной раз я подавил в себе гнев.

– Да, что верно, то верно, – согласился Нестор. – В конце концов, кто из вас ходил на борту «Арго» с Ясоном и Гераклом? Кто охотился на калидонского вепря? Вот уж было чудовище! Кто из вас практически в одиночку разметал ряды эпейцев? – Он усмехнулся. – Никто. Все это делал я! Когда мы молоды, в наших венах огонь. А в старости – прохладная водица. Вы, молодые, должны учиться обуздывать свои страсти. Вы должны обращать свой гнев против врагов, а не против предполагаемых друзей. Ахиллес, улаживай свои разногласия с Агамемноном. Дай клятву братства, иначе я предвижу, что для этой армии грядут черные дни.

– Мудрые слова. Никто не может сказать, что это я игнорирую советы Нестора, – поддакнул Агамемнон.

– Я сказал, что буду сражаться. И этого достаточно. – Пора было возвращаться к мирмидонянам, моим прямым и честным товарищам, и моему невозмутимому Патроклу. Я развернулся и стал пробираться через толпу военачальников к выходу.