Потоки света, проникавшие через изящные двухстворчатые окна, украшенные тремя полумесяцами – фамильным гербом, – выходившие на Виа дель Проконсоло, заливали просторный зал дворца. Танцующие и светящиеся в солнечных лучах пылинки казались золотыми.

Фасад здания отличался особой элегантностью: декоративные фризы с орнаментом из виноградных лоз подчеркивали изящество его форм, возвышаясь над мощной и строгой рустовкой нижнего этажа.

Прекраснее дворца, чем палаццо Пацци, не отыскать во всей Флоренции. Тем удивительнее казалось, что именно в его стенах в тот день рождался мрачный и беспощадный замысел.

В просторном зале Якопо де Пацци не находил себе места. В глубине души он чувствовал, что зреет черный плод, не сулящий ничего хорошего. Он постоянно упрекал племянника Франческо в том, что тот, забыв о Флоренции, слишком надолго увяз в Риме, где заводил сомнительные знакомства и друзей, вызывающих подозрение. Взять хотя бы Джироламо Риарио, который сейчас стоит перед Якопо: весь в черном, как и Франческо, держится вызывающе и высокомерно, будто является владыкой мира, презирая все правила приличия и гостеприимства. Впрочем, не зря же он считается любимым племянником папы, которому Пацци, безусловно, многим обязаны. «Пожалуй, даже слишком многим», – подумал Якопо.

Архиепископ Франческо Сальвиати, отгоняя одолевающие его мрачные мысли, взял бокал красного вина. Сделав с удовольствием несколько глотков, он первым нарушил молчание:

– Отменное вино. Итак, насколько я понимаю, мы собрались сегодня в этом великолепном дворце, чтобы решить судьбу Медичи…

– Боже мой! – воскликнул мессер Якопо. – Раз уж мы ввязались в это дело, давайте не будем трубить направо-налево… Прошу вас, ваше превосходительство, проявите немного сдержанности.

– Ладно, ладно. – Архиепископ был явно задет. – Как бы вы ни называли свою затею, мы все же собрались ради нее!

– Совершенно верно, – вмешался Франческо. – Мой дорогой дядя, я знаю о вашей неприязни к плану, который мы вынашиваем. Но согласитесь, сами Медичи сделали все возможное, чтобы разжечь протест. Сначала воспрепятствовали тому, чтобы имена наших представителей попали в жеребьевочные мешки, и потому интересы Пацци никогда не были представлены в синьории. Потом, будто этого им показалось мало, они лишили моего брата Джованни – вашего племянника – права на имущество, которое по закону должна была унаследовать его жена Беатриче. Скажите, разве это не прямая травля и оскорбление? Что еще мы должны вытерпеть, прежде чем восстать против произвола семьи, которая ведет себя так, будто ей дозволено распоряжаться нашими судьбами, отстранять от всех городских дел и превращать в рабов своей воли? Откровенно говоря, я больше не намерен стоять в стороне и наблюдать, как у меня отбирают то, что принадлежит по праву!

Старый мессер Якопо покачал головой. Его племянник всегда был большим смутьяном. Но теперь, пожалуй, оказался прав. Лоренцо действительно повел себя постыдным образом, протолкнув закон с одной лишь целью – навредить Пацци. Такие действия, разумеется, лишены достоинства и благородства.

– Франческо, – ответил он, – слова твои справедливы, спорить тут не о чем. Но убийство обоих братьев – затея слишком рискованная. Нет ли другого способа решить вопрос? К тому же не забывай: твой брат Гульельмо женат на Бьянке де Медичи, так что в каком-то смысле мы даже родня. Понимаешь? Не стоит ли подумать над тем, чтобы добиться их изгнания…

– Прежде я бы с вами согласился. Более того, сам был одним из тех, кто всеми силами стремился избежать крайних мер – скажем так. Ваш племянник может это подтвердить. Но сегодня… после всего, что произошло… не думаю, что изгнание – верное решение. – Голос Джироламо Риарио бил по ушам мессера Якопо, словно плеть. – Флоренция уже однажды пошла по такому пути, и все мы прекрасно помним, чем это закончилось. Сегодня Лоренцо де Медичи творит в городе все, что ему заблагорассудится. Он искусный политик – и доказал это, лишив вас должностей и влияния, мало того, втерся в доверие к горожанам и простолюдинам, устраивая для них массовые празднества. На его стороне несколько благородных семей. Но это не меняет сути: нравственные устои подорваны. В его греховности нисколько не сомневается мой дядя, папа римский, и отлучение от церкви – вопрос лишь времени. Мы наслышаны о супружеских изменах Великолепного, о его порочной, безудержной страсти к Лукреции Донати, о дружбе с художником Леонардо да Винчи, которого подозревают в содомии, о его покровительстве развратному искусству Сандро Боттичелли. Так будем и дальше терпеть? Ждать, когда Флоренция окончательно превратится в рассадник разврата и беззакония? Пока не станет слишком поздно?

Якопо де Пацци нахмурился:

– Все верно, спору нет. И конечно, многое для Флоренции можно было бы сделать… если бы Медичи не стояли у нас на пути.

– Вы разве забыли, что он сотворил с Прато? С Вольтеррой?! При его попустительстве Федерико да Монтефельтро истребил безоружных горожан. Жители обреченного на страдания города и поныне проливают слезы, вспоминая те дни, наполненные кровью и насилием. И вы всё еще раздумываете, следует ли устранять этого злодея? Скажу прямо: Лоренцо и его брат Джулиано – проклятие Флоренции! Чем скорее мы избавимся от них, тем лучше будет для всех. – Франческо Сальвиати вложил в слова столько пыла, что мессер Якопо, сломленный его напором, решился наконец поддержать позорный замысел.

Старейшина дома Пацци искоса взглянул на архиепископа Пизы. В его последних словах он уловил ту самую зацепку, которую искал. Все верно: помимо политических интриг, направленных на удержание власти, помимо сомнительных и безнравственных поступков, помимо показной, раздражающей всех роскоши, более всего его поразила жестокость, с которой – при попустительстве Лоренцо – были раздавлены города, подвластные Флоренции. Своими речами Франческо Сальвиати сумел привести веский, пожалуй, единственный по-настоящему справедливый довод в пользу готовящегося заговора.

Якопо де Пацци уступил.

– Хорошо, – произнес он, – причин для того, что мы намерены совершить, немало, но эта – самая веская, ибо события тех дней, ужасные и постыдные, легли позором на наш город, лишив его достоинства. Отсюда вопрос: план уже готов?

Джироламо Риарио заулыбался. Охваченный волнением, он крепко сжал руку своему юному протеже, Людовико, также присутствовавшему при разговоре. Старый Якопо только что благословил их, а значит, заговор получил реальные шансы на успех. Ведь этот человек пользовался во Флоренции непререкаемым авторитетом и мог склонить на свою сторону влиятельные круги знати.

– В самом деле, – вмешался Риарио. – У нас есть выверенная стратегия. Франческо, не хочешь ли изложить ее сам?

Племянник не заставил себя просить дважды.

– Итак, мой дорогой дядя, прежде всего – имена. Джован Баттиста да Монтесекко, один из капитанов папских войск, поведет отряд к воротам Флоренции. Также будут задействованы Стефано да Баньони, Бернардо Бандини, Якопо Браччолини и Антонио Маффеи. Последний – священник из Вольтерры, жаждущий отомстить за свой город. План предельно прост. Архиепископ Франческо Сальвиати прибудет во Флоренцию из Пизы в сопровождении Монтесекко, капитана понтифика, а с ним – молодой кардинал Рафаэлло Риарио, еще один любимый племянник папы Сикста Четвертого. Они явятся к вам, достопочтенный дядя, с визитом. Чтобы усыпить бдительность Медичи, объявим, что кардинал прибыл из Рима во Флоренцию для завершения своих научных изысканий и задержится здесь в силу необходимости. Более того, вы предоставите ему ночлег на вилле Монтуги, за городом. Насколько я знаю Лоренцо и Джулиано – узнав об этом, они немедленно пригласят кардинала к себе, как того требуют приличия. Тогда и представится удобный случай.

– Разумеется, – добавил Джироламо, – мой кузен Рафаэлло Риарио не будет посвящен в замысел, и его речи прозвучат убедительно в силу неподдельной искренности. Когда Лоренцо пригласит моего юного кузена на одну из своих вилл, чтобы отпраздновать приезд, архиепископ с капитаном прибудут в сопровождении небольшого вооруженного отряда и во время пиршества нанесут удар и по Лоренцо, и по Джулиано. Вы же не станете оспаривать, мессер Якопо, что устранить придется обоих братьев.

Якопо кивнул. По крайней мере с этим он был согласен: если уж идти на крайние меры, никто из Медичи не должен уцелеть. Однако предложенный план все еще вызывал у него некоторые сомнения.

– Вы уверены в преданности людей, вовлеченных в дело? Недопустимо, чтобы кто-то струсил и отступил в последний момент.

– Все они заслуживают доверия и тщательно отобраны, – заверил Джироламо Риарио.

– А вы, господин, – уточнил мессер Якопо, – сами-то в деле?

– Безусловно, мне бы очень хотелось присутствовать, – синьор Имолы ухмыльнулся, – но, боюсь, придется отказаться.

– Вот как!

– Но не беспокойтесь, мессер Пацци, вместо меня выступит этот благородный юноша, мой протеже, сын синьоры Норчи – мессер Людовико Риччи.

Предвидя возможные возражения дяди, Франческо поспешил вмешаться:

– Я видел его в деле, дорогой дядя, и могу вас заверить: этот молодой человек обладает множеством достоинств – он не только чрезвычайно умен, но и умеет действовать в самый нужный момент.

– Да что ты говоришь? – воскликнул мессер Якопо, явно показывая, что ни одному слову племянника не верит. – Будем на это надеяться, мальчик мой, но пока я вижу только юношу с хитрым лицом. В этом нет твоей вины, сынок, – обратился он к Людовико, смягчив тон, – хочу лишь заметить, что мы – разношерстная и жалкая компания, а тот, кто должен возглавить предприятие, первым из него выходит.

– Ничего подобного, – отрезал Джироламо, начиная терять терпение, – но я не могу вот так предстать перед Медичи. Мой дядя – папа римский, и мое присутствие выглядело бы подозрительно, особенно с тех пор, как я стал синьором Имолы вопреки их воле. В общем, это принесет делу больше вреда, чем пользы. Но повторяю, что возлагаю эту почетную миссию на того, кто мне особенно дорог, – на Людовико, который станет моим полномочным представителем.

– Да будет так, – уступил мессер Якопо, – похоже, вы тщательно продумали план. И решения свои смогли… обосновать. В любом случае действовать следует умело и осторожно, храня до последнего тайну, ведь в нашем городе секреты быстро раскрываются. А мы не можем позволить себе рисковать. Теперь прошу меня простить: я вынужден распустить собрание – нам лучше не оставаться тут вместе, чтобы не навлечь подозрения.

– То есть вы указываете нам на дверь? – холодно переспросил Джироламо.

– Именно, – подтвердил мессер Якопо, которому синьор Имолы был совсем не по душе, как, впрочем, и вся компания.

Гости не стали возражать и поспешили откланяться.