Лукреция знала, кому принадлежит эта карета, и прекрасно понимала, куда ее повезут. По проселочным дорогам – к уединенной ферме, скрытой в буковом лесу, вдали от Флоренции, туда, где в этот апрельский день солнце и зелень сияли ярче, чем когда-либо.

Но сердце разрывалось от боли. Будто чувствовало – приближается расплата. Лукреция поправила волосы. Когда те люди пришли за ней, стало понятно: сопротивление бессмысленно. Да и разве ей самой хотелось провести остаток жизни в безысходных терзаниях, не давая им выхода?

В своей правоте она не сомневалась: у нее имелись веские поводы сказать все то, что прозвучало на процессе несколько дней назад, – не в последнюю очередь спасение гения. Не важно, чем теперь все обернется, уже одно это стоило каждого произнесенного слова, всей боли, последующего осуждения – даже если расплатой станет вечное одиночество, презрение и клеймо падшей.

Теперь последствия уже не имели значения.

В каком-то смысле безразличие, поднимавшееся внутри, словно туман, становилось ее силой: больше не нужно ни перед кем оправдываться, ничего просить. Сколько раз Лукреция надеялась на крупицы внимания, теплый жест, немного нежности – и каждый раз по самым разным причинам получала отказ.

Она чувствовала себя использованной, выброшенной. Возможно, ее и любили, страсть была живая, пылкая – но вспыхивала ненадолго, потом угасала, чтобы вернуться вновь после долгих интервалов, томительных ожиданий и молитв.

Ее переполняли усталость и разочарование. Теперь, когда все осталось позади, пришло понимание: действовать следовало раньше, не тянуть так долго.

Дорога шла вверх, сквозь буковый лес. Нежная зелень только что распустившихся листьев, густые кроны деревьев, мелькавшие за окнами кареты, скрип колес, мерное покачивание, блеск лошадиной шерсти, глухой стук копыт – все это могло бы стать прологом сказки. Но Лукреция знала: ее ждет не сказка, а драма с неизбежно печальным финалом, где остаются только горечь и мука. Жизнь всегда готовила ей именно такой поворот. Даже редкие вспышки радости и счастья в конце концов оборачивались против. Что ей теперь осталось? Разве что состариться и поблекнуть, как выцветшая краска на ткани забытого платья.

Поток мрачных мыслей прервала внезапная остановка. Карета дернулась и застыла. Дверца распахнулась, и мужчина с длинными волосами и тонкими усами подал ей руку, помогая спуститься, а затем молча проводил к двери фермерского дома. Она вошла без стука – и оказалась в до боли знакомой комнате. Большой камин давно погас, роскошные кресла пустовали, в воздухе повисла мертвая тишина – холодная и режущая, как лезвие ржавого ножа. Все вокруг дышало запустением, и от этой заброшенности веяло глубокой, безысходной тоской, будто сами стены тихонько наигрывали печальную мелодию.

Посреди комнаты она увидела его – стоявшего неподвижно, со скрещенными на груди руками, застывшего в ожидании, словно призрачная тень самого себя. На лице – отпечаток времени и меланхолии, резко очерченные скулы, потухший взгляд.

Лоренцо внимательно смотрел на нее.

Она отвечала молчанием.

Возможно, оба искали именно этого – разделить тишину. В искусстве безмолвного диалога им не было равных.

Напряжение между ними, копившееся годами, питалось взаимными обидами, несдержанными обещаниями, неразделенными поцелуями, невысказанными словами. Со временем оно превратилось в пропасть из горьких упреков, в которых они тонули, стоя друг напротив друга.

Лоренцо, больше не в силах молчать, заговорил первым:

– Помнишь, что я сказал когда-то давно? Если наша любовь разрушится, виноваты будем только мы.

Она не хотела ему поддакивать, но в этом пришлось согласиться.

– Да, ты оказался прав. Но от твоей правды легче не становится.

– Потому что ты меня предала.

Эти слова вызвали вспышку гнева.

– Ты даже не представляешь, насколько ошибаешься!

– Неужели?

– Да, именно так!

– Значит, то, что я услышал на суде, – всего лишь плод моего воображения?

– Вовсе нет, – отчеканила она с таким нажимом, будто хотела, чтобы эта фраза навсегда врезалась в его память. Хотелось ранить по-настоящему. Хоть раз в жизни стать той, кто причиняет боль.

Лоренцо склонил голову набок, на губах появилась горькая улыбка.

– Тогда зачем же отрицать?

– Отрицать – что?

– Свое предательство.

– Какой же ты дурак, – она невольно рассмеялась.

– Тебе смешно?

– Да, смешно. После стольких лет безразличия видеть тебя в отчаянии – действительно забавно. Ведь если бы не произошло всего этого, ты бы не то что не привез меня сюда, но даже не удосужился бы заговорить со мной.

– Что ты хочешь сказать?

– То, что слышал.

Лоренцо глубоко вздохнул:

– Видимо, я был прав, что держал тебя на расстоянии.

– Думай как хочешь. Могу я уйти? Не вижу смысла здесь оставаться.

– Нет, задержись! – Его голос внезапно наполнился гневом. – Я хочу, чтобы ты во всем призналась!

– Призналась в чем?

– Во всем… во всем, что случилось той ночью!

– Ах вот как! Теперь тебя вдруг стали занимать мои тайны, да? – В голосе Лукреции звенело возмущение, но вместе с тем она почувствовала странное облегчение: наконец можно выплеснуть всю ту горечь и боль, что копилась годами. – Теперь тебя терзает мое предательство! А ведь раньше, когда я тебя любила, тебе было совершенно все равно – жива я или мертва!

– Это не так!

– Нет, именно так! Не могу поверить, что когда-то была влюблена в такого труса!

– Говори!

– А иначе что? Вздернешь меня на виселицу?

– Не неси чепухи.

– Зато ты упорно продолжаешь выведывать – но только то, что касается тебя самого…

– Я хочу знать…

– Что?

– …правду!

– Тебе нужна правда? В самом деле? Тогда слушай! Я никогда не любила Леонардо. И не проводила с ним ночь. А пришла к нему в мастерскую, чтобы поговорить о тебе! Надеялась на его помощь. Ведь тебя рядом не было, ты исчез на четыре года. Целых четыре проклятых, бесконечно долгих года. Когда я узнала, что Леонардо обвиняют в содомии, я решила его вызволить. Он всегда был добр к окружающим, ко мне в том числе, а взамен не получил никакой поддержки.

– Я предлагал ему свое участие.

– Да, но твое участие слишком дорого обходится!

Лоренцо подошел почти вплотную.

– Значит, я должен верить женщине, которая так искусно мне лгала? Почему же ты не предупредила о том, что собиралась сделать?

Раздался звук пощечины – как удар хлыста.

В тот момент Лукреция ощутила к нему жгучую ненависть.

Лицо Лоренцо горело, но уже не от удара, а от стыда.

– Я же призналась: между нами ничего не было. На объяснения не оставалось времени. Важно было успеть спасти его. Вспомнила ту ночную встречу трехлетней давности – как и говорила! Да, я лгала! Но лгала, чтобы добиться его оправдания. Подумала, что любой судья скорее поверит женщине, готовой пожертвовать своей честью во имя справедливости, чем молодому ювелиру с дурной репутацией.

Лоренцо молчал. Пощечина будто вывела его из наваждения, в котором находился все это время. Впервые он по-настоящему понял смысл ее слов.

– Значит, ты солгала, чтобы спасти его?

– Да, я же тебе об этом и твержу.

– И ты никогда не была с ним?

Лукреция покачала головой в знак отрицания.

– Вот видишь – и сейчас ты думаешь только о себе. А до меня тебе нет дела. И это сильно огорчает.

– Несправедливо! Если бы мне и правда было все равно, я бы не приказал привезти тебя сюда! Да, я поступил скверно, оттолкнув тебя, но после того, что произошло, – когда лишь чудом удалось избежать худшего, – я решил прекратить встречи с тобой, чтобы не подвергать опасности!

– А теперь, значит, опасность тебя больше не пугает? – В словах Лукреции звучало больше горечи, чем гнева.

– Ты слишком строга ко мне. Да, я почувствовал укол ревности после того, что пришлось выслушать. Но только потому, что люблю тебя и не хочу ни с кем делить – хотя и понимаю, что это невозможно. Знаю, что разочаровал тебя, потерял твою любовь. Поделом мне. Но я сильно изменился… а когда в суде услышал твои слова…

– Хватит, – перебила она. – Ты только делаешь хуже.

– По крайней мере, теперь я знаю правду… И каким же я был глупцом.

– А я больше не желаю тебя видеть.

– Лукреция… я понимаю. Но клянусь, сделаю все, чтобы ты передумала.

– Попробуй, если тебе так важно.

– Можешь не сомневаться.

Но она уже повернулась к выходу.

– Теперь прикажи отвезти меня домой, если не возражаешь.

– Мне бы хотелось, чтобы ты осталась, – тихо произнес Лоренцо.

– Сожалею, – твердо ответила Лукреция, – но прощение нужно заслужить.