Столы ломились от яств. Придворные служители по части трапез неусыпно следили, чтобы блюда оставались в изобилии и были должным образом расставлены: буфетчики, распорядители кухни, резчики мяса и виночерпии сновали туда-сюда: одни разделывали сочную говядину и дичь, другие откупоривали вина и наполняли кубки, третьи укладывали на тарелки щедрые ломти пирогов и запеканок или указывали на горы фруктов для услады взора и нёба, дабы не потеряться в вихре ароматов и вкусов. Не говоря уже о сладостях, выпечке и красочной россыпи цукатов – последние Лоренцо велел приготовить специально для матери лучшим флорентийским кондитерам.

Этот пир – лишь один из тех, что Лоренцо устраивал в палаццо Медичи на Виа Ларга в течение года, – собирал лучшие умы и богатейших граждан Флоренции.

К первым, безусловно, можно было причислить Марсилио Фичино, который в тот день, как часто случалось, облачился в красное одеяние. Невысокий, худощавый, но крепкого сложения, он в своей простоте и сдержанности воплощал ясность ума и гармонию человека, посвятившего себя любви к знанию. За ним числилось множество заслуг, и не последней среди них была работа над переводами – без преувеличения, основополагающими для всего западного мира, включая тексты Гермеса Трисмегиста и Платона.

Ко вторым, вне всяких сомнений, принадлежал Франческо де Пацци – его семья переживала, возможно, самый головокружительный взлет во Флоренции и, казалось, не ведала преград. Облаченный в черный – неизменно предпочитаемый цвет – бархат, он проявлял чрезмерную напористость, всегда готовый ответить на вызов, даже когда его никто не бросал. Надменность, порожденная богатством и подкрепленная необузданным темпераментом, проявлялась в вызывающей, преувеличенной, порой вульгарной манере поведения. Но именно она, подобно ярким вспышкам молний, лучше всяких слов говорила о грозе, что надвигалась на Флоренцию.

Лоренцо и Джулиано вовсе не опасались могущества Пацци. Пусть те и принадлежали к знатному и богатому роду, были умны и, несомненно, удачливы, но так и оставались на заднем плане, пусть и позолоченном, который никогда не станет авансценой.

Франческо же, хоть и пытался обуздывать свои порывы и переменчивый нрав, особой симпатии к хозяевам дома явно не питал. Его мрачные глаза – черные, как смоль, – пронзали зал за залом, словно посредством взгляда Пацци собирал крупицы полезной информации, которую можно было обратить против Лоренцо и Джулиано.

Залы палаццо Медичи наполнили знатные господа и блистательные дамы, каждый пытался продемонстрировать либо свое положение, либо очарование, как того требовали приличия. И вдруг все это великолепие – искусственные улыбки, роскошные наряды, мерцание свечей – померкло, утратило прежние силу и блеск. Произошло это в тот момент, когда до Лоренцо долетели таинственные звуки.

Нежнейшая музыка постепенно околдовывала его.

Как струящийся прозрачный мед, она обволакивала, манила и притягивала, лишая воли и способности мыслить. На мгновение у него перехватило дыхание от потока этих сладостных нот.

Внезапно он ощутил, будто парит в незнакомом измерении, а все вокруг – роскошные залы, изысканные декорации, важные гости – разом исчезло, перестало существовать.

Лоренцо прикрыл глаза, продолжая вслушиваться. Поначалу он даже не думал о том, кто мог быть источником столь пленительной мелодии. Слушать искусно исполненную музыку для него было редким наслаждением, – и, по крайней мере на этот раз, он не собирался от него отказываться.

Слишком часто он полагался на слова и голос, чтобы выразить чувства, стараясь обуздать эмоции, – но никогда не достигал желаемого.

Это было все равно что пытаться лепить фигуры изо льда: скользкие глыбы с неровными гранями выскальзывали из рук, их неясные очертания и близко не могли передать то, что таилось в душе. Оттого собственные сонеты казались Лоренцо жалкой пародией – кривым зеркалом, фальшивым отражением подлинных чувств, живших в его сердце.

Точно так слова не смогли бы передать очарование музыки.

Пьянящий аромат василька настиг его – нежный, до боли знакомый запах.

По щекам внезапно потекли слезы.

Он сдался, не находя объяснений происходящему. Но какое это имело значение? Что за блаженство – ничего не анализировать, не искать причин.

Звуки взмывали и падали вниз, словно качели, убаюкивающие чувства и возносящие их к неведомым высотам.

Музыка звучала сначала напористо, затем становилась мягче, почти струилась. Лоренцо ощутил ее особую чувственность: пленяющую, неудержимую.

Струны лютни перебирали так легко, что казалось, будто они звучат сами по себе.

На мгновение музыка ослабла. Наступила пауза. Затем зазвучала вновь – теперь печально, с оттенком горечи, словно пропитанная сдержанной меланхолией, которая раскрывала нечто о той, что играла. Именно в тот момент Лоренцо понял, что исполнительница – женщина.

Он растягивал мгновения, смакуя их, как сладкие капли изысканного ликера с неотразимым букетом, предвкушая радость открытия.

Затем широко распахнул глаза.

Тогда перед ним прояснилось то, что уже постигло сердце – ведь оно понимает гораздо раньше, чем взгляд успевает заметить.

Перед ним, ослепительная в своей красоте, сидела Лукреция.

Ее тонкие смуглые пальцы едва касались струн лютни, покоящейся на коленях и опирающейся на левую руку.

Она слегка склонила голову над инструментом – не ради того, чтобы следить за струнами, а потому, что, казалось, полностью растворилась в этой мелодии, как и он.

Откликаясь на звуки музыки, ее лицо то и дело вспыхивало, сливая пурпурный румянец с естественным и теплым оттенком, напоминающим корицу – символ чувственности. Черные, мечтательные глаза вспыхивали таинственным светом, готовым преломиться в темных зеркалах радужек.

Лоренцо никак не ожидал увидеть подобное – вернее, не подозревал, каким даром наделена Лукреция.

Пленительная и страстная, облаченная в пурпурный бархат – яркий, словно пламя, – она сидела в центре зала. Лоренцо был ослеплен, в то время как в глазах его матери вспыхнул гнев и страх перед дерзким вызовом, брошенным в ее собственном доме.

И все же – вопреки обещаниям и клятвам – Лоренцо не смог сдержать нахлынувших эмоций и восхищения. Зал отреагировал мгновенно: последние аккорды еще вибрировали, когда пространство взорвалось искренними и восторженными овациями.

В самом деле – этот чистый, словно хрусталь, талант вызывал одновременно восхищение и смущение: Лоренцо стоял на пороге брака, но прозвучавшая мелодия навсегда поселилась в его сердце.

В первые секунды он даже не мог аплодировать. Ему казалось, что рукоплескания осквернят услышанное. Он замер, не в силах отвести взгляд. И тогда ясно ощутил, как его душа коснулась ее души. Будто они заключили тайный союз.

Даже в эти мгновения он не ощутил потребности прервать молчание.

Лишь неотрывно смотрел на Лукрецию.

Их молчаливое согласие парило над восторженным гулом толпы.

Но внезапно ощутил – что-то разрывает эту гармонию, словно невидимая трещина на стекле, которая с каждой минутой растет, углубляется и в конце концов превращает гладь в груду осколков.

Отвел глаза – и встретился с пронизывающим взглядом Франческо де Пацци.

И тут Лоренцо осознал, насколько опрометчиво вел себя, подвергая Лукрецию риску.

«Я должен оградить ее от опасности, – поклялся себе, – даже если придется от нее отказаться».

Но в душу закралась тревога: возможно, уже слишком поздно.