Поток стрел извергался сплошной стеной: точно покровительствующие войне ангелы наконец дождались приказа затопить землю железной рекой.

Ничего подобного Козимо еще не доводилось видеть.

Он повернул в поисках укрытия коня.

Не было никакого смысла проявлять пустое геройство, рискуя быть нанизанным, словно дрозд, на шальную стрелу.

Смертоносные волны следовали без остановки. Они, точно Божья кара, посланная с небес, уничтожали ряды миланских солдат.

Из своего укрытия Козимо видел, как со склонов холма Ангьяри грозной тучей летели стрелы, пущенные из арбалетов генуэзских лучников; их стальные наконечники несли погибель всякому, кто оказывался у них на пути.

Лаура не отрываясь следила за полем боя. По лицу ее текли слезы. Увидела Райнхардта: он словно лев сражался в самой гуще кровавой бойни. Казалось, что вместо того, чтобы избегать смерти, он искал ее, играл с ней, дразнил, точно просил забрать его в свое царство.

Словно бы после всего случившегося именно эта костлявая старуха стала его избранницей, с которой он отчаянно стремился соединиться.

Больше, чем с кем бы то ни было. Больше, чем с ней.

Лаура надеялась, что ей удастся поговорить с Райнхардтом, что он выкроит время и они проведут последние мгновения вместе, потому как чувствовала, что вряд ли исход фатального сражения окажется для него удачным. Это было всего лишь предчувствие, она бы даже не сумела объяснить его природу, однако с необычайной ясностью и обреченностью ощущала неизбежность трагического конца. Чего-то такого, что ей хотелось бы остановить и что сейчас происходило перед ее глазами.

Она стояла, бессильно наблюдая за битвой, а внутри нее, точно ядовитый плющ, пускающий повсюду свои темные побеги, росло чувство вины, от которого делалось нестерпимо тесно в груди и перехватывало дыхание.

Узнав правду, Лаура почувствовала себя раздавленной.

Как он мог молчать все это время? А она – она любила своего мучителя и доверялась людям, которых следовало избегать. Да, конечно, Медичи не являлись невинными агнцами, однако, вне всяких сомнений, мишенью для ее мести стали по ошибке, привело к которой нелепое и в то же время трагическое стечение обстоятельств.

Однако же Райнхардт не раз приходил ей на помощь и защищал ее. В этой неласковой к ней жизни он являлся единственным человеком, принявшим ее сторону. Человеком, который поддерживал ее, находился рядом.

Он делал это из жалости? Сострадания? Сладострастия?

И хотя Лаура беспрестанно задавала себе эти вопросы, ответ она знала. Хранила его в самых потаенных уголках своего сердца. В некотором смысле она знала его всегда: между ними существовало что-то нездоровое и извращенное, незримая связь, соединяющая потерянные души – такие, как ее и Райнхардта.

И тем не менее это необъяснимое «что-то» было самым прекрасным чувством, которое немилостивая судьба решила подарить Лауре.

Меж ними пробегали даже искорки зарождающейся любви – она не сомневалась в этом; и этих мгновений ей отчаянно не хватало. И потом, даже если Райнхардта отличали невероятная жестокость и черная душа, – когда он сделал с ней то, что сделал, он был не в себе. Его вина заключалась в замалчивании, во лжи, в том, что не рассказал обо всем сразу после их знакомства. Однако разве другие мужчины, с которыми ее сводила жизнь, были лучше? Ринальдо дельи Альбицци? Палла Строцци? Филиппо Мария Висконти? А те чудовища, которые пользовались ею, как жалкой потаскухой, когда тот проклятый бродячий торговец держал ее на цепи? А правители Флоренции, которые не колеблясь подкупали всех и вся? Те, что приобретали людей, будто товар, дабы привлечь их на свою сторону. Неужели такое поведение являлось достойным? Порядочным?

Поэтому теперь Лаура раскаялась.

Раскаялась в том, что не приняла уродливую любовь Райнхардта. Раскаялась, что ненавидела человека за его страх и молчание. Раскаялась, что не могла повернуть вспять время и вернуться обратно.

Смотрела на поле битвы и чувствовала, как внутри нее, наполняя щемящей тоской сердце, растет горечь.

Всхлипнула, поняв, что своими руками пустила по ветру лучшую часть своей жизни: и не важно, сколь большой или малой она была. Ей, с которой жизнь обходилась так сурово, казалась более чем достаточной.

И вот теперь этой лучшей части нет.

И никогда более не будет.

Лаура не отрываясь смотрела, как в лучах яркого полуденного солнца сверкает сталь. Никому не удавалось спастись от беспощадного меча Райнхардта. Ее это не трогало. Пусть бы убил еще сотню или даже две. Значит, так тому и быть. Она свой выбор – бороться любыми средствами с Медичи – сделала, и сейчас Медичи пытались убить ее любовь.

На войне как на войне, ничего не поделаешь.

Однако такое оправдание ее не устраивало. Никогда не устроило бы. Что она сделала для своей любви? Чем готова была пожертвовать? После того, что они пережили за все эти годы, после их разрыва и последовавшего за ним молчания и мучительной пустоты, от которой щемило сердце, после того, как она тщетно старалась убедить саму себя, что в ней не осталось никаких чувств к нему, пытаясь утопить в отрицании свои переживания. Что она получила? Что ей осталось?

Ничего.

Этого она желала?

Стоять в стороне и наблюдать?

Она устала от этой роли!

Устала быть куртизанкой человека, который ее презирал.

Альбицци вместе с остальными прихвостнями герцога находился в надежном укрытии, среди обозов и провианта, стараясь держаться как можно дальше от поля боя и не замарать о неприятеля рук.

Лаура приблизилась к стоящей неподалеку повозке. В ней лежали оставленные кем-то шпаги. Взяла одну, сунула ее в ножны и прикрепила к поясу.

Потом, повернувшись спиной к кучке укрывшихся в тылу ничтожных трусов, которые не думали даже и пальцем пошевелить, кинулась туда, где шло сражение.

Навстречу своей любви.

И мечте, что она может стать другой женщиной.

Лоренцо увидел, как от выпущенных стрел заволокло темной пеленой небо. Словно по нему растеклась клякса, которая выливалась потом смертоносным дождем на поле битвы, выкашивая неприятеля. Атака пришлась ко времени.

Ряды врага редели под натиском этого стального потока.

Со стороны лагеря раздались глухие, лязгающие раскаты бомбард. Это громыхали их до поры дремавшие железные фусты, которые, дождавшись своего часа, готовились устроить ад на земле.

И это случилось.

Ад на земле.

Пушкари заряжали бомбарды. Выпущенные из них снаряды расчерчивали во время своего страшного полета смертоносные арки в лазурном небе, а попадая на землю, взрывались, поражая ряды людей Асторре Манфреди и оставляя после себя груды разлетевшихся на куски человеческих тел.

Воздух разрывали красные вспышки; вздымались огненные столбы, осыпая содрогающуюся землю осколками. В завесе пыли и дыма в небо взлетали клубы сухой травы, грязи, клочья одежды и того, что оставалось от солдат.

Лоренцо застыл.

Раскаты орудий сотрясали поле.

Все вокруг наполнилось оглушительным треском и грохотом рвущихся снарядов. На мосту в беспощадной схватке сошлись солдаты лиги и миланцы. Неприятель, ряды которого нарушили последние взрывы, отступал.

Знамена были заляпаны грязью и пропитаны кровью.

Лоренцо, находящийся на одной линии с арьергардом и отрядами подкрепления, рухнул на колени. Не мог поверить своим глазам – потому как то, что он видел, находилось за гранью человеческого воображения.

Никакой, пусть даже самый благородный замысел о гегемонии не мог оправдать подобную бойню. Потому как во имя объединения люди убивали людей.

Лоренцо задыхался от дыма и пыли, застилающих поле в этот проклятый Богом жаркий полдень.

Описать или тем паче понять, что такое – видеть смерть так близко, было невозможно.

Можно было только смотреть. Отвращение наполняло его едким и жгучим огнем стыда.

Их с братом правление будет зиждиться на крови.

И это страдание, эта кровавая бойня станет страшным наследством и будет преследовать их денно и нощно. С этого дня, впредь и всегда. Им придется править Республикой, держа в голове ужасающие сцены вершившегося на его глазах безумия и помня об апокалипсисе, который никогда больше не должен повториться.

Никогда больше, повторил про себя.

Никогда.

В определенном смысле Лоренцо был благодарен Богу, потому как, наблюдая с безопасного расстояния за сражением, он осознал, какого ужаса удавалось – так часто – избегать им с братом, приводя в движение пружины и механизмы, дозволенные властью; точно, они не хотели пачкать рук.

Теперь же, увидев реки крови, раненых и убитых солдат, столбы пыли и грязи от рвущихся снарядов, Лоренцо не смог бы более не думать об этом.

В душе взмолился, чтобы сражение закончилось поскорее.

Брат уверял, что после этой битвы образуется новый союз королевств и герцогств. Лоренцо пожелал от всего сердца, чтобы он и в самом деле оказался прав.