Моя большая, моя бесконечная любовь, сегодня шел снег, и пушистые хлопья укрыли белым покрывалом пустынные поля и голые деревья. Здесь, в Кафаджоло, очень холодно, зима, кажется, заморозила всех и вся. Мне очень не хватает тебя: знаешь, так может не хватать кусочка сердца, частички самой себя; так случается всегда, когда тебя нет со мной, однако сегодня я почему-то ощущаю это острее. Все молчаливо вокруг, не слышно ни звука, ни вздоха; все живое, кажется, утонуло под белоснежным покровом. В воздухе разлилась зловещая тишина; и не только оттого, что зима, а и оттого, что темные стволы и согнувшиеся под тяжестью снега ветви словно скорбят о кошмаре, что переживает Флоренция.

С того дня, как вы с Лоренцо покинули город, Альбицци и Строцци совсем распоясались и чинят произвол над простым людом. Плебеи переживают жесточайшую нужду и страшные унижения; от страданий и лишений люди умирают прямо на улицах. Нобили же, потеряв всякий стыд, только и делают, что вводят новые налоги, дабы оплачивать эту проклятую войну с Луккой и вести жизнь, оскорбительная роскошь и пышность коей являются пощечиной бедности и страданию. Кажется, что они получают удовольствие, топча и притесняя свой народ; однако, по моему разумению, поступая столь неумно, они лишь вредят себе, потому как день ото дня теряют поддержку и доверие людей, однако им, похоже, нет до этого дела.

Недавно нас навещал Джованни Бенчи: хотел удостовериться, что все у нас хорошо. Он очень добр, и его присутствие помогло унять – хотя бы немного – боль, что причиняет разлука с тобой. Говорит, что на делах банка изгнание ваше ничуть не отразилось, а даже напротив: благодаря доверию, кое сложилось со временем, клиенты высказывают надежду, что – ради процветания Флоренции – вы сможете вскорости вернуться.

Знаю, что должна крепиться, и даже пытаюсь изо всех моих сил служить примером для близких, даже если, говоря по правде, не считаю, что сие мне удается. Джиневра оказалась много сильнее меня; думаю, если мы не умрем, дожидаясь твоего с Лоренцо возвращения, – это будет только лишь ее заслугой.

Ну да ладно; Джованни утверждает, что политика Ринальдо дельи Альбицци и Паллы Строцци столь недальновидна, что лучшего способа ускорить ваше возвращение трудно и придумать. Он полагает, что сие может случиться в течение ближайших месяцев.

Надеюсь, он прав; хотя одна лишь мысль о том, что я не смогу увидеть тебя еще так долго, причиняет невыносимую боль. Да, да, знаю, так лучше для меня и для Джиневры, мы должны оставаться здесь и ждать, однако ожидание это все более походит на изощренную пытку.

Надеюсь, в Венеции у вас все хорошо. В последнем письме ты сообщал, что трудишься вместе с Микелоццо над проектом новой библиотеки для монастыря Сан-Джорждо. Мы все невероятно гордимся тобой и никогда не сомневались, что и в Венеции ты всего себя отдашь на благо города.

Иногда даже я изумляюсь, сколь ты щедр душой и сколь велико твое желание и готовность оказывать помощь. Думаю, благодаря сим добродетелям я каждый день буду вновь и вновь влюбляться в тебя. Да, любовь моя, глаза не обманули тебя: несмотря на нескончаемо долгие дни разлуки и зимний холод, с каждым днем любовь моя вспыхивает с новой силой.

Прошу тебя, оставайся всегда таким, какой ты есть; и вели, пожалуйста, Пьеро быть осмотрительнее и не искать неприятностей.

Джованни передает привет и обнимает тебя. Знаешь, он делает заметные успехи в математических науках, а еще ему нет равных в охоте.

Сейчас прощаюсь с тобой, однако надеюсь написать тебе еще на следующей неделе.

Люблю тебя.

Бесконечно и навсегда твоя,

Козимо утер тыльной стороной ладони слезу. Его не так-то легко было растрогать, однако Контессина, казалось, умела находить верные слова, попадавшие в самое сердце. А и кто тогда, если не она? Благодаря этой ее страстной и живой манере письма он столь сильно ощущал близость жены, что, хотя январь, казалось, и превратил Венецианскую лагуну в сплошную ледяную плиту, сердце его пылало огнем желания, а в каждой клеточке тела после этих проникновенных строк вновь закипала прежняя страсть.

В камине тихо потрескивало пламя: его длинные, оранжевые языки трепетали, бросая на стены зыбкие, беспокойные тени. По телу пробежала дрожь, и Козимо поплотнее запахнул отделанную мехом накидку. Встал, подошел к огромному окну.

Его взору открылся Гранд-канал, медленно скользящие по холодным, покрывшимся кое-где тонкой ледяной коркой водам залива черные гондолы; мелькающие тут и там на водной глади, расцвеченной сумеречными полутонами, красноватые блики от фонарей лодок. Выступающие рядом с деревянными мостками катапульты[46].

Вдоль канала высились мраморные фасады палаццо местной знати, от величественного вида которых захватывало дух. Над ними – окрашенное в свинцово-серые оттенки небо; вдалеке – терракотовые крыши более скромных жилищ; узкие выходящие к каналу улочки – калле, извивающиеся между домами, небольшими площадями и тихими двориками и составляющие бесконечный лабиринт, соединенный выгнутыми арками мостов.

Козимо научился любить этот город почти так же, как свою Флоренцию. Дож Франческо Фоскари оказал ему теплый сердечный прием, и сие подтверждало, сколь важным союзником для семьи являлась Светлейшая республика Венеция – она не просто была готова поддержать Медичи в случае их возвращения во Флоренцию, но и даже с нетерпением дожидалась этого их возрождения, кое послужило бы залогом того, что отношения, прерванные с их изгнанием, возможно навсегда, как боялись в Венеции, будут наконец восстановлены.

Вошел Лоренцо.

За время их пребывания здесь он отпустил волосы и бороду. На нем был надет фарсетто цвета индиго и такого же оттенка отделанная мехом накидка. Лицо его раскраснелось от холода.

– Святые небеса, – произнес он, войдя в зал, – как приятно оказаться в тепле после этого пронизывающего до костей холода. Воды в лагуне покрываются льдом; если так продолжится дальше, Светлейшей придется не сладко.

– Тебе прислали записку и ящик вина.

– В самом деле?

– Счастливчик, – улыбнулся Козимо, – Джиневра поддерживает тебя не только словами, но и бутылочкой отменного кьянти.

– Да уж, Контессина более расположена к поэзии и обстоятельному изложению фактов, – пошутил Лоренцо.

– В самую точку: сегодня еще одно письмо. Разумеется, мне грех жаловаться, однако, по правде говоря, я бы не очень огорчился, если бы мне хоть иногда присылали немного вина или прошутто из нашего поместья.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что завидуешь?

– Вовсе нет, потому как все, что мое, – твое, – ответил Козимо и, достав из ящика бутылку, с энтузиазмом принялся откупоривать ее.

– Ах ты несчастный, – подтрунивал над ним Лоренцо, – забыл о празднике?

– О каком празднике?

– Как о каком! У Лореданы Гримани! Только не говори, что не помнишь, что мы приглашены!

– Конечно нет. Однако у меня нет никакого желания туда идти. Я бы предпочел провести вечер с бокалом хорошего вина…

– Шутишь? Там будут все венецианские патриции. Говорят, даже Франческо Скварчоне!

– Коллекционер и художник из Падуи?

– Он самый. – Лоренцо упомянул об этом намеренно: знал, что брату полюбилась компания Скварчоне еще со времени их пребывания в Падуе.

– Ладно, уговорил, и все же перед тем, как отправиться, предлагаю наполнить кубки, – настаивал Козимо, держа в руках откупоренную бутылку кьянти и два хрустальных бокала.

– Я бы с удовольствием, однако мы уже и так порядком опаздываем. Так что давай-ка надень что-нибудь подходящее, и поспешим. Не уверен, что удастся быстро добраться: я не большой знаток местных лабиринтов.

– Ладно, твоя взяла, – сдался Козимо, поднимая руки.

– Кажется, там будет много прекрасных дам.

– Ты же понимаешь, сей факт ничего не меняет.

– Знаю, знаю: ты – верный муж. Все равно возьму с собой маски – раз уж здесь принято сохранять инкогнито на праздниках.

– Как во время карнавала… Который в Венеции длится, кажется, целый год.

– Золотые слова; а вот и они, – вынимая из мешка две большие белые маски, произнес Лоренцо.

– Что это?

– Бауты, знаменитые венецианские полумаски.

– Похожи на те, что надевали лекари во время чумы.

– Господи, ты и впрямь в отвратительном расположении духа, Козимо.

– Да нет; просто мне стало немного не по себе, когда я увидел эти странные маски.

– Ладно, ладно, идем, нужно поторапливаться.

– Хорошо. – Козимо запахнул теплую накидку, собираясь последовать за братом.

Однако Лоренцо протянул ему одну из этих вызывающих смутное беспокойство масок.

– Примерь ее, – настаивал он.

– Хорошо, хорошо.

Козимо надел бауту и подошел к зеркалу посмотреть, как он выглядит. Человек, которого он увидел, вовсе не пришелся ему по душе.

Было что-то жуткое и неестественное в этом отражении: Козимо даже не сумел бы сказать точно, что именно, однако ему почудилось, что эта белая полумаска принесет ему неудачу. Однако, не желая портить праздник брату, промолчал.