Лаура не собиралась отступать от задуманного. Действовать следовало немедля, или же драгоценное время будет упущено. Она бы никогда себе не простила, если бы не использовала эту щедро дарованную ей судьбой возможность.

Ринальдо дельи Альбицци сидел за столом, готовясь насладиться кубком красного вина. Он любил ужинать в одиночестве. Этого человека боялись все, и потому друзей у него не было. Только союзники, да и тех он держал в страхе, и это делало их ненадежными, готовыми предать.

Неутешительная перспектива, откровенно говоря.

Лаура подготовилась к встрече с невероятной тщательностью: ей хотелось произвести неизгладимое впечатление. Надела по такому случаю жемчужно-серого цвета гамурру с глубоким и особенно обольстительным вырезом, открывающим взору большую смуглую грудь. Покрасила в ярко-алый цвет длинные, холеные ногти. Густо подвела черным зеленые глаза, что придавало еще больше загадочности и соблазнительности ее облику. Крепившиеся к корсету поверх гамурры рукава из роскошной ткани, в которой причудливым узором сплетались черные и пунцовые нити, были богато украшены серебряными монетами, а глубокие разрезы на них, когда она двигалась, словно дразнили, приоткрывая невероятной красоты руки.

Лаура приблизилась к своему покровителю. Ринальдо от восхищения и желания вытаращил глаза.

Не проронил ни слова. Встал из-за стола, притянул ее к себе и, запустив хищные руки в вырез платья, алчно, точно нашел бесценное сокровище, схватил ее большие, великолепные груди. Погрузил в них лицо и стал с ненасытной жадностью покусывать соски. Лаура проворно запустила правую руку ему в кальцабраку и ухватила налитой твердый член. Словно дразня, подушечками пальцев начала легонько теребить головку. Изнемогающий от желания Ринальдо тяжело дышал. Лаура призывно подняла платье. Она не носила белья, только черные чулки, сшитые из шелка. Опустилась на колени – как кошка – и приподняла ягодицы, призывая его соединиться с ней. Ринальдо схватил ее длинные черные волосы, намотал их на руку и подтолкнул Лауру к кровати: лицо ее уткнулось в подушку – она почти задыхалась. Он хотел быть ее господином. Лаура застонала от наслаждения. Почувствовала, как ее коснулся кончик его члена, как по круглым ягодицам и бедрам скользнули первые капли спермы. Альбицци нашел вагину, раздвинул губы, потом – словно прокладывая путь – сунул пальцы: сначала два, потом три, ощутил, как они утопают во влаге, и, окончательно потеряв контроль, вошел в Лауру с такой необузданной силой, что от животного удовольствия она закричала.

И в то мгновение, когда они стали единым целым, прекрасная парфюмерша обратилась к нему.

– Покарай меня, мой господин, – произнесла она чувственным голосом, – причини мне боль.

Ринальдо показалось, что от вожделения он теряет рассудок.

Осыпая Лауру проклятиями и оскорблениями, схватил ее за бедра, точно хотел разорвать пополам: он был решительно и безвозвратно порабощен.

– В твоих руках мое счастье, Ринальдо, – постанывая, прошептала она, – убей ради меня Лоренцо и Козимо Медичи.

– Я сделаю это, – прохрипел он сиплым от снедающего желания голосом, – клянусь, я сделаю это.

Контессина пристально смотрела в глаза Федерико Малавольти. Он не выказал никакого смущения. Не отвел взгляда.

Она с той минуты, как покинула Альбергетто, чувствовала, что должна поговорить с ним о Фарганаччо. Дело не терпело отлагательств, так же как и то, что касалось пищи: Козимо должен что-то есть.

Она решила не ходить вокруг да около.

– Для чего вы кладете яд в пищу, которую приносите моему мужу? – спросила напрямик.

Федерико остолбенел. Глаза от удивления, пусть и на мгновение, стали похожи на два блюдца.

– Почему вы так говорите, мадонна?

– Мой муж утверждает, что еда, которую ему приносят, отравлена. Вас он не винит, вовсе нет, однако опасается, что Ринальдо дельи Альбицци распорядился подсыпать яд во время приготовления этих блюд.

Федерико недоверчиво покачал головой.

– Сие невозможно, мадонна.

– В самом деле? – недоверчиво спросила она.

– Я вам клянусь.

– Как вы можете быть настолько в этом уверены?

– Потому что у меня есть надежный человек: он следит за приготовлением пищи.

– И вы доверяете ему настолько, что уверены в том, что он не лжет?

Федерико Малавольти вздохнул.

– Выслушайте меня, мадонна! Клянусь, что не я решил заточить в Альбергетто мессера Козимо. Не стану утверждать, что поддерживаю Медичи, однако и к ярым сторонникам партии Альбицци тоже не принадлежу. Я честный человек, или, по крайней мере, пытаюсь быть таковым, и никогда бы не простил себе, если бы с мессером Козимо что-нибудь случилось. В том, что касается меня, я питаю тайную надежду, что гонфалоньер справедливости примет решение об изгнании. И вам должно понять, что единственным моим намерением и целью является надзор за тем, чтобы мессер Козимо в заключении не терпел страданий более тех, что ему выпали, а потому то, что он отказывается от еды, которую я приношу, огорчает меня не меньше вашего.

Контессина чувствовала, что слова Федерико Малавольти шли от сердца и не были продиктованы личной выгодой. И немало удивилась, поймав себя на том, что коснулась его руки. А впрочем, кому-то все равно придется довериться, раз уж она решила действовать. Разве Медичи могут потерять больше того, что уже потеряли?

И все же в нынешних обстоятельствах, несмотря на доверие, которым она прониклась к этому человеку, Контессина нуждалась в чем-то большем, чем просто – пусть даже искренние – слова.

– На что вы готовы пойти, дабы доказать мне, что сказанное вами идет от сердца, а не от какого-то злого умысла?

– С этого дня всю еду, которую приносят мессеру Козимо, я буду пробовать сам и буду делать это у него на глазах, и, ежели в нее положат яду, умру я. Надеюсь, этого вам достаточно.

– Вы и в самом деле так сделаете?

– Это так же верно, как и то, что сейчас передо мной стоит влюбленная женщина.

Контессина задумалась на мгновение.

– Сие так заметно?

– Не вижу причины, по которой этого нужно стыдиться.

– Я вовсе не стыжусь. Просто, показывая это, я делаюсь слабой и уязвимой. Мои недруги могут воспользоваться этим, чтоб ранить Козимо еще сильней.

– Тут я с вами не соглашусь, – возразил Федерико, – нет женщины сильней той, что влюблена в своего мужчину.

Контессина вздохнула.

– Будь что будет. Федерико, вы мне кажетесь человеком действительно мудрым и искренним. Благодарю вас за все то, что вы сделаете для Козимо… И в связи с этим хотела бы попросить вас об одной услуге.

– Слушаю вас.

Контессина пыталась подобрать слова. Одолжение, о котором она собиралась просить, было слишком деликатным. И хотя Федерико обладал добрым сердцем, он имел полное право отказаться.

– Мне известно, что вы дружны с человеком, имеющим славу великолепного оратора и сотрапезника. Я говорю про мессера Фарганаччо. Он близко знаком с моим мужем, и полагаю, что если бы вы согласились устроить им здесь ужин, то тем самым проявили бы милосердие к моему мужу, а у Козимо случилась бы оказия провести вечер в приятной компании. И при таких обстоятельствах… – Контессина произнесла эти слова с особенной интонацией, давая понять то, что вслух сказано не было. – И к тому же это могло бы подтолкнуть Козимо начать принимать пищу.

– Я знаком с мессером Фарганаччо, он и в самом деле человек острого ума. Полагаю, мне понятна истинная причина вашей просьбы. В особенности зная, что он на короткой ноге с Бернардо Гваданьи. И я не имею ничего против. Как я уже говорил, я не отношу себя к сторонникам Медичи, однако и к тем, кто ратует за Ринальдо дельи Альбицци, тоже не принадлежу; и ежели мой скромный вклад поможет избежать смертного приговора, – что ж, я не намерен колебаться.

Услышав его ответ, Контессина едва не лишилась чувств.

– Значит, вы согласны?

– А что мне препятствует сделать это? В конечном счете речь идет лишь о том, чтобы отужинать вместе с Фарганаччо и Козимо Медичи.

– Благодарю вас, благодарю вас, вы не представляете, как это важно для меня, – шептала Контессина, почувствовавшая себя на седьмом небе от счастья.

Она не удержалась и обняла надзирателя – так велика была радость, переполнявшая ее сердце.

Федерико Малавольти чуть не подскочил от такого неожиданного проявления чувств. Обнял Контессину в ответ. Потом отстранился и, учтиво поклонившись, произнес:

– Это мне должно благодарить вас, мадонна, за то, что предоставили случай доказать мою честность и добрую волю. Теперь, когда мы обо всем сговорились, ежели вы не возражаете, я бы проводил вас к выходу и попрощался с вами. Визит ваш был долгим и, без сомнений, плодотворным, однако мне бы не хотелось вызвать недовольство гонфалоньера справедливости. Нам следует вести себя благоразумно и осмотрительно.

– Разумеется, – подтвердила Контессина, – я прекрасно понимаю. И бесконечно вам признательна за все, что вы сделали.

– Я еще ничего не сделал, мадонна, и неизвестно, что получится из нашей затеи. Будем надеяться все же, что это поможет сохранить жизнь вашему мужу, – я бы себе не простил, ежели бы с ним что-либо случилось.

Эти вселяющие надежду слова еще витали в холодном воздухе башни, а Федерико Малавольти уже спускался по лестнице, провожая Контессину к выходу, где и распрощался с ней.

Судьба Козимо Медичи по-прежнему оставалась неясной, однако луч надежды все-таки забрезжил на мрачном горизонте. И не только для Козимо, учитывая, что Лоренцо готовился к осаде города. Еще и по этой причине Контессине хотелось надеяться, что договоренности с Малавольти принесут желаемые плоды. Кто знает, что сказала бы обо всем этом Пиккарда. Наверняка она поступила бы точно так же. А если бы могла видеть невестку в эту минуту, она бы ею гордилась? Контессина всем сердцем надеялась, что да.

Еще одна причина, чтоб идти до конца. Не только ради мужа и любви, которая связывала их сердца, не только ради сыновей, которые ожидали ее дома, но и ради памяти тех, кто поднял Медичи на недосягаемую высоту и кто так много дал ей в прошлом.

Контессина поступила как должно.

И сейчас единственное, что ей оставалось делать, – молиться Богу и надеяться на его милосердие.

Хватит ли этого?