Два дня Лоренцо не вылезал из седла. Пустил в дело смутьянов и заговорщиков: те рыскали по городу, подстрекая народ и провоцируя беспорядки, а сейчас в окрестностях Флоренции собирал владеющих военным ремеслом нобилей и наемных солдат, число которых перевалило за несколько сотен. Лагерь разбили в низине. Вечерело, за горизонт, окрашивая небо в лилово-красные тона, медленно опускалось закатное солнце. И вскоре в темноте мерцали только языки пламени от зажженных факелов и жаровен.

Лоренцо сидел в своем шатре, размышляя о том, что через два дня выступит против собственного города. Ситуация стремительно приближалась к развязке. Он понимал, что медлить нельзя. Его соглядатаи доносили, что Козимо пока жив, однако никто не мог ни за что поручиться.

Совет Двухсот разделился на два лагеря: одни требовали смертной казни старшего Медичи, другие настаивали на изгнании. И, учитывая обстоятельства, второй вариант очень походил на оправдательный вердикт. Разумеется, отъезд вызвал бы определенные сложности, однако из любого другого города, например из Венеции, семья могла бы без каких-либо препятствий управлять банком и заниматься многочисленными торговыми делами. Однако никакой гарантии, что события будут развиваться именно так, не существовало.

Лоренцо понимал, что война стала бы для него extrema ratio[41]: он был банкиром! Умел вести счета, составлять долговые векселя, балансы, открывать филиалы, но профессиональным военным и тем более убийцей никак не являлся. Он мог защитить себя при необходимости, однако не более того. Потому надеялся, что гонфалоньер выберет изгнание, когда узнает, что на подступах к Флоренции собирается войско и что, если Козимо приговорят к смертной казни, придется сражаться. Бернардо Гваданьи, конечно, уже сообщили о том, что происходит, и наверняка предупредили о возможных последствиях решения, которое ему надлежало принять.

В общем, Лоренцо скорее надеялся на сдерживающую силу нависшей над городом угрозы войны, нежели на реальное вмешательство. Хотя справедливости ради следовало признать, что за последние часы в лагерь, дабы поддержать Лоренцо и Козимо, прибыло немало флорентийских нобилей, в том числе Пьеро Гвиччардини, Томмазо и Никколо Содерини, а еще Пуччо и Джованни Пуччи. Пусть некоторые из них присоединились к партии Медичи из зависти или ненависти к собственным родственникам и лишь с единственной целью – помешать им, однако Лоренцо это мало интересовало, потому как любой, кто ненавидел Ринальдо дельи Альбицци и его сторонников, был ему союзником, а причина не имела значения.

Он размышлял обо всем этом, когда вдруг услышал угрожающие крики, разорвавшие тишину, в которую погрузился лагерь. Не медля ни секунды, бросился к выходу. Движимый одним лишь инстинктом, сунул факел в стоящую у шатра жаровню, – услышал, как затрещали дрова, а к черному небу, раскрасив его алой зарницей, полетели искры. Увидел, как к дальнему краю лагеря – туда, где они держали лошадей, – бегут, тяжело дыша, одетые в кожаные куртки со стальными пластинами солдаты. Ощутил, как по спине стекает ледяной пот. В душу закралось ужасное предчувствие.

Лоренцо побежал следом за солдатами и, почти добравшись до того места, откуда доносился шум, понял, что происходит. На фоне отчаянных, разрывающих безмолвие ночи криков людей отчетливо и пронзительно звучали крики животных. Ржание.

Кто-то пытался украсть их коней.

В то же мгновение его взору открылось мрачное зрелище.

Одетые в черное люди выводили из загонов лошадей, намереваясь, очевидно, лишить отряд младшего Медичи маневренности и внезапности и тем самым замедлить его наступление на город.

Лоренцо выхватил шпагу из пристегнутых к поясу ножен. Подбежал ближе: тем, кто проник в его лагерь, все-таки не удалось осуществить задуманное – дозорные вовремя их заметили. И хотя нападавшим удалось открыть один загон и выпустить оттуда лошадей, которые, обезумев от криков, смели на своем пути не меньше двадцати палаток, солдаты Лоренцо все же сумели остановить людей в черном: они перебили тех, кто пытался открыть другие загоны, и сейчас сражались с готовившимися увести из лагеря похищенных скакунов.

На земле валялись опрокинутые жаровни. Лежали тела убитых и раненых. Из их страшных ран сочилась багряного цвета кровь. Повсюду, куда ни глянь, царили смерть и разрушения: упавшие колья, смятые шатры, тлеющие угли, сломанные шпаги. Лоренцо не знал, в какую сторону смотреть: куда ни бросал взгляд – везде открывалась одна и та же ужасающая картина.

Совсем рядом с ним промчались несколько всадников. Один, на породистом гнедом, залихватски крутил шпагой и на скаку рассек спину одному из солдат. Одет нападавший был во все черное, на голове – узкий шлем без забрала. Перепачканное кровью лицо. Черный фарсетто, длинная того же цвета накидка, скривившийся в зверином оскале рот. Шварц. Он тщательно, словно смакуя удовольствие, вымерял каждый удар. Лоренцо увидел, как наемник, пустив легкой трусцой коня, нагоняет пешего солдата, а потом точным взмахом блеснувшей в темноте шпаги сносит ему голову. Тело рухнуло на колени, а отсеченная голова покатилась в темноту.

Шварц ни на минуту не терял контроля над собой. Невозмутимый и холодный, как сталь клинка.

Пока он не заметил Лоренцо.

Ухмыльнулся. Даже помахал рукой, точно хотел посмеяться над ним. В эту минуту на наемника бросился какой-то отчаянный солдат, однако преимущество Шварца было очевидным. Пустив коня по кругу, он нанес солдату удар шпагой в грудь, так что клинок вошел чуть не на две ладони в тело несчастного. Потом выхватил второй клинок, размахнулся и обрушил на солдата еще один – страшной силы – удар.

Солдат схватился руками за горло, словно пытаясь остановить хлынувшую фонтаном кровь. Упал на колени и повалился наземь. Лицом в поднятую всадниками пыль.

Перепуганные лошади, выпущенные из загона, скакали во весь опор, все дальше удаляясь от лагеря; Шварц в последний раз бросил взгляд на Лоренцо – и тот почувствовал, как его тело сковывает странный холод. Он замер, будто вкопанный, и не мог шевельнуться, точно глаза швейцарца превратили его в ледяную статую. В свете факелов они приобрели жутковатый оттенок. На мгновение Лоренцо показалось, что они пожелтели. Его охватила дрожь, с которой ему не удавалось справиться.

Что-то едва уловимое в наемнике говорило о его нечеловеческой жестокости.

Шварц же, не встретив никакого сопротивления, пришпорил своего гнедого и, пустив его галопом, помчался за угнанными лошадьми.

Лоренцо, которому за все это время не удалось даже пальцем пошевелить, глядя вслед удаляющемуся наемнику, почувствовал себя трусом.

Рано или поздно ему все равно придется встретиться со швейцарцем лицом к лицу, какой бы ужас он ему ни внушал.