Целые сутки минули с тех пор, как они прибыли в Ольтрарно, а Лукреция все еще не могла прийти в себя – теперь уже от восторга. Старое палаццо, где Леонардо обустроил свою мастерскую, поражало воображение.

В памяти всплыл давний эпизод. Несколько лет назад ее удивило – и даже слегка потрясло – открытие: стены подвала были сплошь покрыты рисунками, схемами, чертежами причудливых механизмов, анатомическими зарисовками и множеством других диковин. Но теперь, разглядев, как устроен этот дом, Лукреция испытала настоящее, безмерное восхищение.

Каждый уголок здесь словно оживал, становясь воплощением новых, дерзких идей. Среди них – удивительный механизм, который Леонардо называл подъемником. Он позволял легко перемещаться с этажа на этаж и перевозить тяжелые, громоздкие предметы, которые немыслимо было бы поднять по лестнице вручную. Конструкция работала благодаря сложной системе блоков и шкивов, соединенных с лебедкой, поднимавшей и опускавшей платформу. Управлялся подъемник при помощи руля, установленного прямо на нем: Леонардо поворачивал его в одну сторону, чтобы подняться, и в другую – чтобы спуститься.

Лукреция оглядела зал, пространство которого заливали светом необычные канделябры – большие деревянные короба со свечами внутри. В одну из четырех стенок каждого Леонардо вставил крупную стеклянную линзу. Благодаря этому пламя казалось куда интенсивнее и ярче и отбрасывало гораздо больше света.

Чуть дальше внимание привлекала еще одна диковина – изумительная лира. Казалось, предмет за ней наблюдает. Леонардо вмонтировал инструмент в тело отлитого из бронзы фантастического существа. Чешуйчатый зверь с огромными когтями удерживал в лапах лиру, и, если приглядеться, струны будто тянулись из его раскрытой пасти.

Но больше всего Лукрецию потряс зеркальный зал.

Помещение восьмиугольной формы, стены которого сплошь покрывали зеркала. Отполированная до блеска гладь напротив исправно сохраняла ее образ, тогда как остальные семь граней множили отражение, позволяя рассмотреть себя со всех сторон, без малейшего движения.

У Лукреции кружилась голова.

Ей хотелось возвращаться сюда снова и снова, замирая от восторга и изумления, от которых перехватывало дыхание.

Над какими еще изобретениями работает Леонардо и сколько их рождается у него в голове, – гадала Лукреция. Многие считали его живописцем, но любой, побывавший в мастерской, согласился бы: он наделен куда большим даром.

Перед ней стоял гений.

Более точного определения Лукреция не находила.

– Мессер Леонардо, вы меня восхищаете, – искренне произнесла она, глядя на загадочного мужчину с длинными светлыми волосами и жидкой, мягкой, как детский пушок, бородкой, едва прикрывавшей его впалые щеки.

Леонардо смутился.

– Да что вы, мадонна, пустяки. Всего лишь забавы, чтобы скоротать время.

– Не скромничайте.

– Вовсе нет. И все же, при всей моей самоуверенности, я пока не способен приблизиться к тому, что на самом деле хочу создать. То, что вы видите, Лукреция, – лишь жалкая попытка понять природу вещей.

– А какая ваша самая заветная мечта? – спросила она, очарованная его невероятными изобретениями.

– О чем, по-вашему, человек мечтал всегда?

Лукреция растерялась.

– О любви? О мире? – несмело произнесла.

Леонардо рассмеялся.

– Любовь – разумеется. Мир – безусловно. Вы совершенно правы. Но, думаю, мужчина ответил бы иначе. Что лишний раз доказывает, насколько женский ум превосходит мужской.

Леонардо на минуту задумался, словно эти простые слова задели его сильнее, чем можно было вообразить.

– Как приятно снова слышать ваш смех, – призналась Лукреция. – Помню, в прошлый раз, когда я была здесь, вы казались тенью самого себя.

– В этом заслуга моих друзей.

– И кто же они?

– Неужели не догадываетесь?

– Догадываюсь… но хочу услышать от вас.

– Вы, Лукреция. И Лоренцо де Медичи.

Она улыбнулась:

– Видите, Леонардо? Оказалось, не так уж это трудно.

– Что именно?

– Позволить себе чувства, порадоваться дружбе, поделиться душевным теплом. Теперь самое время.

– В самом деле, – улыбнулся он, – вы правы.

Лукреция закивала.

– Но возвращаясь к нашему разговору… Вы и вправду думаете, что для человека так важны мир и любовь, учитывая то, что творится ныне во Флоренции?

На этот раз Лукреция промолчала.

– Простите, мадонна, не хотел лишить вас улыбки, – осекся Леонардо, поняв, что слова прозвучали не к месту. – И тем не менее вы не угадали. Впрочем, задавая вопрос, я имел в виду нечто совсем другое.

– Что же?

– Мечту о полете.

Лукреция округлила глаза.

– Вы говорите серьезно? Вы и вправду считаете, что это возможно?

– Более чем серьезно, – ответил Леонардо. – Конечно, все не так просто. Но решение, Лукреция, как всегда, кроется в самой природе. Пойдемте, я хочу показать вам одну вещь.

Они ступили на подъемник. Леонардо повернул руль, и платформа мягко пошла вниз, опуская их в подвал.

Сойдя, прошли между рядами с причудливыми механизмами и удивительными устройствами. И тут Лукреция остановилась. От увиденного перехватило дыхание.

Два подвешенных крыла – или, точнее, устройство, в которое они были вмонтированы. Настоящие большие крылья.

Леонардо уловил ее восторг и изумление и, как настоящий артист, привыкший поражать воображение зрителей, решил продолжать. Как по волшебству, он облачился в жесткий корсет из дерева и кожи. Затем, ухватившись за рычаги, соединенные с устройством, привел в движение огромные перепончатые крылья, которые начали бить по воздуху, точно живые.

Лукреция не верила своим глазам.

– И это… может летать? – недоверчиво спросила.

– Конструкция еще не завершена, – признался он. – Но я продолжаю над ней работать. Рано или поздно наберусь смелости испытать – и тогда вы, Лукреция, станете первой, кого я оповещу.

Она улыбнулась.

– Было бы чудесно. Увидеть настоящий триумф человеческого ума!

Мастер рассеянно кивнул – мысль об изобретении унесла его в мир, доступный только ему.

– Я назвал его «орнитоптер», – пояснил он, – как видите, создавая механизм, я думал о птицах и их полете. Преимущественно – о коршуне.

– Почему именно о коршуне? – удивилась Лукреция.

– Это долгая история. – Леонардо не хотел отвлекаться. – Но вы непременно ее услышите.

Серый ждал возвращения мальчишки. Худой, как жердь, с черными зубами и лицом, перепачканным сажей, зато ловкий, как кот. В умении взбираться по балконам и проникать в чужие окна ему нет равных. Юркий малолетка бесшумно скользил по пустынной Флоренции, над которой сгустились тучи. Редкие факелы кое-где освещали улицы, но в Ольтрарно, где они находились, царила кромешная тьма.

Накануне вечером светловолосая девушка заплатила Серому щедрую сумму за грязную работу. Первым делом он подумал: почему бы не исчезнуть? Взять деньги – и сбежать. Кто проверит результат? Но когда она пообещала добавить столько же после завершения дела, жадность взяла верх. Да и в чем, собственно, сложность? Хорошенько припугнуть одного художника и вытянуть из него, где прячется Лукреция Донати. Напугать до смерти полоумного мазилу – пустяки какие! Серый счел, что ему невероятно повезло. Да и время очень подходящее: Флоренция погрузилась в хаос. Горожане с чадами и домочадцами запирались в домах, со всех сторон доносились крики и грохот – сторонники Медичи прочесывали улицы в поисках сообщников Пацци, чтобы предать их расправе.

Город, охваченный жаждой крови, катился в адскую бездну, а власти и не думали этому препятствовать. Напротив – в каком-то смысле даже поощряли террор. Улицы заполонили банды наемников и грабителей, разоряющих дома предполагаемых врагов Медичи.

Серый ухмыльнулся: ведь он и сам из их числа.

Внес немалый вклад, хорошенько разжег костер насилия, а еще и подзаработать в сложившемся хаосе – настоящий подарок судьбы. Он точно не собирался упустить шанс с легкостью отхватить пять тысяч флоринов.

В конце концов, вакханалия насилия и жестокости, в которую погрузилась Флоренция, казалась ему единственным способом восстановить справедливость: отнять деньги и имущество у богатых и передать все беднякам, тем самым хотя бы отчасти облегчив их тяжелую долю. Иного пути Серый не знал: вельможи и «тучный люд» алчны и ненасытны и, несмотря на красивые речи и благие намерения, ни крохи не уронят тем, кто находится внизу. В его глазах бунт, ниспровержение любого порядка, пусть даже ненадолго, обретали смысл обряда коллективного очищения. Потому-то он стремился довести это безумие до крайности, надеясь, что оно продлится как можно дольше, – чтобы стать хоть какой-то отдушиной, искуплением за годы унижения и страданий, выпавших на долю бедняков и обездоленных. А потом они снова вернутся к обыденной жизни, по-прежнему наполненной гнетом и несправедливостью.

Серый поднял взгляд: желтый полумесяц, словно усмехаясь, висел в ночном небе. Ожидание затягивалось, и вдруг из-за дома напротив донесся едва различимый шорох – возвращался юный осведомитель. Серый достал фонарь, на миг осветил темноту и тут же спрятал в складках плаща.

– Их двое, – прошептал малолетка.

– Уверен?

– Да. Мужчина и женщина.

– Ты их видел?

– Точно так же, как сейчас вижу вас.

– Отлично.

Мальчишка закашлялся.

– Что с тобой? – спросил Серый.

– А вы уверены, что тот мужчина – художник?

– К чему этот вопрос?

– Я заметил странные механизмы, непонятные штуки… не знаю, для чего они, но вряд ли связаны с рисованием.

– Ты сам-то когда-нибудь держал кисть? – насмешливо спросил Серый.

– Я? Вообще-то, нет.

– Тогда откуда тебе знать?

– Простите.

– Ладно, забудь. Лучше иди, позови остальных.

– Хорошо.

Не дожидаясь повторных указаний, мальчишка сорвался с места и исчез в конце улицы.

Серый огляделся: обстановка складывалась как нельзя лучше. У обочины бродячие псы, рыча, терзали труп. С соседней улицы доносились крики, вспыхивали отблески пожара. Редкая удача. В такой неразберихе никто ни на что не обратит внимания. Проникнуть в дом – пустяковое дело, а там, за стенами, может случиться все, что угодно.