Голубоватый домок от ружейных выстрелов поднимался к небу. Нери увидел, как прямо на него, сметая все на своем пути, несется в атаку отряд кавалеристов Франческо Сфорца. Их не останавливали даже снаряды, которые с безостановочным грохотом выпускали из бомбард, – большая часть головорезов стремительно приближалась, и это означало конец. Он приготовился к бою. Увидел перед собой лошадиную морду с пеной у рта, потом блеснувший над головой клинок. Ухватившись обеими руками за свой цвайхендер, двуручный меч, замахнулся. От скрестившегося оружия полетели голубоватые искры, однако Нери устоял на ногах. Увидел, как вокруг падают сраженные неприятелем соратники.

Атаковавший его всадник продолжил движение, однако потом остановил своего красавца-скакуна с блестящей шкурой цвета корицы. Конь встал на дыбы, перебирая, как мельница, передними ногами в воздухе, потом развернулся и опять направился в сторону Нери.

Он не знал, что делать. Его охватил неописуемый, леденящий душу ужас. Почувствовал, как брызнувшая липкая урина промочила кальцабраку. Всадник, оказавшийся в нескольких шагах от него, внезапно остановился, выверенным и ловким движением приподнялся в седле и, хотя конь еще какое-то время продолжал движение, вынул ногу из стремени и спрыгнул на землю, подняв облако коричневой пыли.

Сверкнул клинок. Движение – простое и плавное – привело Нери в панику. Вытаращив глаза и ухватившись двумя руками за шпагу, он приготовился к защите и с горем пополам отразил удар. Однако ярость напора и тяжесть оружия нападавшего были настолько велики, что юноша не удержался на ногах и покатился по земле.

На зубах у него заскрипела пыль. И все же, понимая, что нельзя терять время, он тут же вскочил на ноги, едва успев защититься от посыпавшегося на него града ударов. Шпага кавалериста казалась Нери сущим проклятием, а нападавший будто играл с юношей: ему словно доставляло удовольствие дожидаться, когда Нери ошибется, чтобы немедля проткнуть его своим клинком, насадив, словно перепела на вертел.

Юноша с трудом представлял себе, как ему удастся выбраться из этого ада, из этого смертельного клубка, где тесно сплелись доспехи, железо и кожа. Почувствовал, как кто-то ударил его в плечо. А противник тем временем вновь атаковал. Нери, пригнувшись, отразил удар и попытался перейти в контратаку, однако кавалерист увернулся, отскочил в сторону и нанес юноше стремительный и мощный удар шпагой по ногам.

Нери ощутил жгучую боль. Левая нога внезапно перестала его слушаться. Почувствовал, как в бедре что-то распухает. Посмотрел на ногу, увидел, как серая кальцабрака делается темной, будто ее захлестнула вышедшая из берегов река, воды которой на жемчужно-серого цвета одежде казались разлитым вином.

Он рухнул на колени. Рана на бедре, из которой фонтаном била кровь, была такой глубокой, что, глядя на нее, Нери не мог понять, как это нога еще не отделилась от тела. Кровь хлестала не переставая. От боли у него полились слезы. И, беспомощно сидя там, на пропитанной потом и кровью земле, он увидел, как кавалерист занес над ним шпагу, а потом, как в день Страшного суда, опустил ее.

Франческо Сфорца нанес мощный удар наискосок: справа налево. Шпага вонзилась в плоть, – отсеченная голова солдата отлетела и потом еще несколько шагов катилась по земле. Из обезглавленного тела хлынул фонтан крови. И то, что еще мгновение назад было флорентийским воином, с глухим стуком рухнуло на землю Луниджаны.

Сфорца поднял забрало шлема. Вокруг, куда ни глянь, терпели сокрушительное поражение солдаты Никколо Фортебраччо. Пехота и кавалерия бежали с поля боя, пытаясь спастись от сокрушительного напора его, Франческо Сфорца, людей.

Сплюнул. Война эта была грязной. Он знал это лучше других. Почестей за нее не получишь, только деньги, – да и разве те жалкие крохи, за которые они уговорились с герцогом Миланским и Гвиниджи ди Лукка, стоили лишений, которые они принуждены терпеть, дабы взять город?

Однако ничего не поделаешь: приказ есть приказ, да и договоренности требуется блюсти, иначе придется Франческо новую работенку искать.

Бросил на землю шлем, подставил ветру мокрые от пота каштановые волосы.

Флоренция, должно быть, находилась на пределе сил, коли сражаться отправляли желторотых юнцов, с горечью подумал он. Убитому только что солдату наверняка было немногим более шестнадцати лет. Да и в том, что тот ничего не смыслил в военном деле, Сфорца тоже мог бы поклясться. И потому участь воина была предрешена в то мгновение, когда под нещадно палящим солнцем он попытался неумело сопротивляться его натиску, неуклюже размахивая длинным, больше его роста, мечом.

Франческо задыхался в этой проклятой кольчуге. Жара не спадала, пот лился ручьями, оставляя на уставшем после тяжелого дня лице мутноватые капли.

Да, времена, никакого уважения, подумалось ему. И к тому же он устал, дьявольски устал. Уже даже не помнил, когда последний раз мылся, и ему хотелось оказаться под освежающими струями воды. Попробовал посмотреть на это с положительной стороны: теперь, по крайней мере, он войдет в Лукку как герой, и Гвиниджи примет его с полагающимися почестями. Наестся до отвала, потом заберется на какую-нибудь пышнотелую крестьянку, а может, и не на одну.

Губы его тронула улыбка. Огляделся: к нему, с трудом передвигая ноги и распихивая у себя на пути мертвых, чьей кровью было пропитано поле битвы, приближался Бартоломео д’Альвиано – ближайший соратник и правая рука Франческо.

– Мой капитан[27], – прошептал Бартоломео: после сражения ему не хватало дыхания, и голос его прерывался, – враг разбит.

– Я и сам вижу, мой славный д’Альвиано, и, позволь добавить, – мы хорошо потрудились сегодня, – отозвался Сфорца. – Полагаю, это собачье отродье Никколо Фортебраччо не скоро сюда сунется, – не скрывая удовлетворения, произнес он.

– Не сомневаюсь, мой капитан.

Д’Альвиано попытался изобразить улыбку, открыв ряд черных гнилых зубов – следствие его нерадивого к ним отношения и невоздержанности в вине.

– Ты-то хотя бы не пострадал?

– Ерунда: парочка царапин, ничего серьезного. Надо сказать, Фортебраччо не очень-то силен в защите.

– Твоя правда, мой старый друг. Знал бы раньше – даже кольчугу надевать не стал бы, – пошутил Сфорца.

– Да уж, жара адская, – вздохнул д’Альвиано.

– Как бы то ни было, и это сражение за нами. А скажи-ка мне, скольких людей мы потеряли?

– Точного подсчета пока нет, мой господин, однако с уверенностью могу утверждать – победу мы одержали полнейшую и неприятеля разгромили вчистую.

– Я держусь того же мнения. Вели предать наших воинов земле, а с неприятеля снять все ценное. Во всяком случае, то, что осталось. А я отправлюсь в авангарде к воротам Лукки. Расположусь там лагерем и буду дожидаться твоего прибытия, чтоб вместе войти в город.

Бартоломео д’Альвиано кивнул и, попрощавшись с Франческо, отправился исполнять полученный приказ.

Сфорца подозвал своего цвета корицы коня, вскочил на него.

Ему вдруг пришло в голову, что жизнь, в общем-то, не так уж плоха. И если удача от него не отвернется, через пару дней он будет спать на чистой постели.