С балкона сыпались мертвые тела.

Солдаты, сопровождавшие его брата Франческо, теперь летели вниз и разбивались о мостовую.

Якопо Сальвиати онемел.

Оглядел своих людей – их лица исказил ужас. И тут же почувствовал, как по ногам растекается тепло: моча залила чулки.

Глухие удары следовали один за другим – переломанные кости, кровь, заливающая камни. Вскоре и наемники из Перуджи, охранявшие ворота, осознали происходящее и подняли крик.

Но их вопли потонули в медном гуле колоколов. Кто-то бил в набат, созывая народ, – как в военное время, когда весь город поднимали на защиту.

Первоначальный замысел провалился.

Очевидно, дворцовая стража перебила людей Франческо.

Тем временем удары в парадные ворота становились всё сильнее – глухие, тяжелые, как раскаты грома. Судя по мощи толчков, по нарастающему, зловещему гулу, на площади собралась уйма народу – толпа, бурлящая яростью. Нетрудно было догадаться, что она учинит, ворвавшись во дворец. Для Якопо прояснялось, что симпатии и поддержка народа явно не на стороне Пацци – и уж тем более их союзников.

Вскоре развеялись последние сомнения: кто-то, видимо, сумел выломать двери Северных ворот. И в подтверждение его худших опасений из проема появилась группа разъяренных горожан, вооруженных дубинами.

Их суровые лица источали угрозу. Они бесстрашно шагали вперед, словно нарочно искали схватки, будто им и впрямь было все равно – жить или умереть. Шли крестьяне, чесальщики шерсти, извозчики, слуги, пастухи – люди, которым нечего было терять и которые самим фактом своего относительно благополучного существования были обязаны Медичи: единственным, кто распахнул перед ними двери своего дворца и попытался понять их нужды и страхи. Якопо сокрушенно покачал головой: до него дошло, какой чудовищной ошибкой было игнорировать этих людей, не пытаться заручиться их поддержкой. Но теперь слишком поздно. Они поднялись и уже идут на его людей сплоченной массой и, конечно, сметут – ведь какие шансы у простых, плохо оплачиваемых наемников, без веры и воли, против тех, кто всю жизнь ощущал себя игрушкой в руках знати, существом, чья судьба висит на ниточке, способной оборваться по чужой прихоти. Но постепенно все эти простолюдины учились обретать достоинство благодаря семейству, которое оказалось прозорливее других и дало им возможность поднять голову и бросить вызов установленному порядку. И теперь, когда над их благодетелями нависла угроза… На что они готовы пойти ради их защиты? Ответ очевиден.

С парадной лестницы, ведущей на нижний этаж, на наемников Сальвиати внезапно обрушилась дворцовая стража.

Якопо видел, как они стремительно надвигаются, сомкнув ряды, как слаженно действуют, сметая его людей, застигнутых врасплох. Те немногие, кому удалось вырваться из кровавой сечи, тут же попадали в руки разъяренной толпы, которая беспощадно с ними расправлялась.

Клинки вскрывали глотки. Прямо у Якопо на глазах трое мужчин, подобно своре собак, набросились на солдата, опустившегося на колени, и принялись ожесточенно бить его дубинками. Раздробили череп; кровь и что-то слизистое забило фонтаном.

Внезапно сам Якопо ощутил холодное острие на щеке. Из рассеченной кожи хлынула красная струя, забрызгав светлый мрамор колонн.

Чем-то тяжелым ударило в спину – и он, рухнув лицом вперед, ударился зубами об окровавленные плиты двора.

Франческо лежал на кровати обнаженный.

Белые простыни пропитались кровью. Врачу понадобилось больше времени, чем он рассчитывал, чтобы остановить кровь.

Раненый попробовал пошевелить ногой – нестерпимая боль жестокой волной прокатилась от бедра до самых ребер. На лбу выступил холодный пот. Франческо, задыхаясь, хватал ртом воздух. Пальцы вцепились в льняную ткань. На мгновение тело выгнулось, напряглось, словно струна: судороги достигли предела. В глазах потемнело. Очертания кресел, шкатулок, картин и гобеленов на стенах поплыли, растворяясь в густом тумане. Затем пришло короткое успокоение. Острая боль отпустила, уступив место пульсирующей – уже не резкой, но по-прежнему изнуряющей.

Франческо пытался поразмыслить – безуспешно. Память упорно возвращалась к эпизоду, когда он получил ранение, терзая и безжалостно свидетельствуя о полном провале, демонстрируя в очередной раз его неспособность держать в узде собственные инстинкты. Импульсивность взяла верх, затуманив рассудок и лишив хладнокровия.

Ошибка, за которую придется заплатить высокую цену.

Не успел он отогнать навязчивые мысли, как снаружи послышался шум – размеренный стук каблуков становился все ближе. Франческо хотел дотянуться до одежды, схватить меч, чтобы встретить смерть воином, но тело больше не слушалось.

Оставалось покорно ждать своей участи.

Вошедших в дверь он встретил улыбкой.

Напротив в полном парадном облачении стоял капитан городской стражи.

– Франческо де Пацци! – громогласно объявил он. – Именем Республики вы арестованы за убийство Джулиано де Медичи и за государственную измену. Вас отведут в палаццо делла Синьория – там вы предстанете перед Судом Восьми и, если признают виновным, будете казнены немедленно.

Франческо приподнялся на локтях. Собрав последние силы, слез с кровати и встал на ноги.

Он был полностью голым.

– Пойду как есть, – бросил с презрением. – Таково мое отношение и к вашему суду, и к вашей Восьмерке, и ко всей Флоренции.

Капитан был искренне поражен.

Не сразу нашелся, что ответить.

Наконец, подобрав нужные слова, провозгласил:

– Пусть так… Но что бы ни случилось, пенять вам придется только на себя! – И, повернувшись к своим людям, скомандовал: – Взять его и доставить в палаццо делла Синьория – в чем мать родила!

Лаура рыдала. В опустевшем соборе, среди опрокинутых скамей и мертвых тел она проливала последние слезы.

Все кончено.

Она не смогла защитить Людовико, когда двое стражников вспороли ему живот острыми лезвиями своих кинжалов.

Сын умирал у нее на глазах – упал на каменные плиты с вываливающимися внутренностями. Его взгляд, полный отчаяния, блуждал по толпе, пытаясь найти ее – увидеть в последний раз и проститься.

Лауре ничего не удалось сделать. Под натиском толпы она споткнулась и очутилась на коленях. Мужчины и женщины, обезумевшие от страха и ярости, топтали ее, как тряпку под ногами, лишив Людовико последнего утешения – прощального взгляда.

Теперь, вся в синяках и ссадинах, она ползла к своему единственному сыну – последней надежде, что у нее отняли.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ей удалось подняться. Несмотря на боль, тошноту и головокружение, она заставила себя идти.

Чувствовала себя побежденной.

Пешкой в грандиозной партии смерти, что вновь над ней поглумилась – отвергла ее саму, но забрала, точнее, вырвала из сердца то, что ей было дороже всего.

«Несправедливо, – твердила Лаура про себя, – несправедливо, что мать хоронит собственного сына».

Нет участи подлее и ничтожнее. Однажды ей уже довелось стать свидетельницей гибели любимого человека! Зачем судьба заставила ее пройти через это снова? Почему смерть забрала не ее? Ту, что заслуживала подобного исхода больше других и видела в нем награду за все перенесенные страдания. Но смерть, похоже, решила продолжить свою партию, еще не пресытившись игрой.

«Подлая тварь», – злобно подумала Лаура.

Но извергнутое проклятье не принесло облегчения, напротив, слезы хлынули еще сильнее.

Из сдавленного горла вырвался безутешный вопль, обернувшийся хриплым клокотанием и не принесший успокоения ни на минуту.

Огромное, опустевшее пространство нефов повергало Лауру в смятение. Еще недавно собор был переполнен людьми. Теперь от мертвой тишины – такую не разорвешь и криком отчаяния – по телу бежала дрожь. Под алтарем Лаура заметила трясущегося молодого кардинала Рафаэлло Риарио – затаился в надежде переждать резню. Хватило бы сил, прикончила бы его собственными руками.

Истинный виновник этой бойни сидел в засаде, как трусливый пес, за стенами своего замка, не ударив пальцем о палец. Вероятно, в это самое время развлекался с одной из своих потаскух. Лауре захотелось плюнуть от отвращения, но даже на это не осталось сил. Она чувствовала себя совершенно опустошенной – словно из тела вынули душу.

Если прежде месть была льдом, остужавшим сердце, а любовь к Людовико – огнем, разжигавшим страсть в душе, то теперь все обратилось в тлен.

Она сделала еще один шаг вперед.

Страшно было прикоснуться – хотелось оттянуть момент, когда смерть сына станет неопровержимым фактом. В памяти всплыло, как много лет назад она омывала и облачала тело убитого возлюбленного, Райнхардта Шварца. И вот теперь все повторялось.

Снова.

Даже слез уже не осталось. Что смерть имеет против нее? За что так жестоко наказывает? Почему все, к чему она прикасается, гаснет?

Лаура приложила указательный палец ко лбу Людовико. Какой холодный! Осторожно прикрыла сыну веки. Решила, что заберет его с собой. Нельзя же оставлять его здесь, в луже крови. Но как унести – представления не имела.

Тем более что тело было изуродовано: зияющая рана на животе уходила так глубоко, что почти доставала до позвоночника, внутренности, перепачкавшие мраморные плиты липкой темной жидкостью, частично вывалились.

Сохранить тело было невозможно.

Но минуты текли, и боль с гневом вновь застучали в висках Лауры, пульсируя в жилах и вытесняя кровь. Она поклялась не сдаваться. Постепенно в ее сознании укоренилась одна-единственная мысль.

Эта мысль имела знакомые вкус и запах: нужно восстановить справедливость.