Не так страшно оказаться свидетелем прилюдного убийства своего коллеги-писателя, как встретить на переполненной людьми платформе своего литературного агента, которая уже заметила тебя, протиснулась сквозь толпу и спрашивает: «Как продвигаются дела с книгой?»

Меньше, чем кого-либо еще, я ожидал увидеть на вокзале Беррима в Дарвине Симону Моррисон, чье агентство расположено за тысячу километров отсюда. Она привезла с собой Мельбурн, вырядившись в пальто, представлявшее нелепую смесь тренча и безразмерного пуховика. И все же она оделась лучше меня. Я был в шортах-карго и рубашке с коротким рукавом на пуговицах, которую мне продали в магазине товаров для рыбалки с уверениями, что в ней «можно дышать». Я всегда считал, что это минимально возможное требование к одежде, но все равно купил ее. Проблема была в другом: хотя нас и предупредили об отправлении на рассвете, но я ошибочно решил, что в тропическом климате Северной территории испепеляющая жара длится круглые сутки, включая и рассвет.

Как бы не так!

Уже рассвело, но я стоял с западной стороны от стальной змеи поезда, закрывшей своими извивами весь горизонт, и приспустил флаг вовсе не от перегрева – для этого солнцу пришлось бы порядком потрудиться. Тепло было только моей правой руке, с которой содрали кожу в ходе прошлогодних кровавых событий и которую я еще не до конца залечил, щедро пожертвовав для этой цели лоскутком кожи с собственной левой ягодицы, так что теперь носил мягкую перчатку для защиты чувствительного участка ладони. В остальном моя одежда больше подходила для «Парка Юрского периода», чем для поездки в поезде, и я поймал себя на том, что одновременно подгоняю неторопливое солнце и отчаянно завидую Симоне, обмотавшей шею уютным шерстяным шарфом голубого цвета.

Я сказал, что у Симоны офис в Мельбурне, хотя на самом деле никогда не видел его. Насколько мне известно, свои дела она вела в итальянском ресторане в городе. Однажды она помогла шеф-повару этого ресторана опубликовать кулинарную книгу, оказавшуюся настолько успешной, что он увяз в ТВ-шоу, а Симона получила в награду постоянно зарезервированный столик и алкогольную зависимость. Каждый раз, когда я усаживался напротив нее на красный виниловый стул, Симона поднимала палец над маленьким ноутбуком, лежавшим у нее на коленях, заканчивала очередное письмо (наманикюренные ногти стучали по клавишам так, что оставалось только пожалеть посетителей за соседними столиками), потом делала глоток битумно-черного кофе (на ободке чашки виднелись следы розовой помады, хотя сама Симона, невольно раскрывая пугающие стандарты чистоты в этом заведении, пользовалась только красной) и лишь затем произносила таким тоном, будто мы давным-давно не виделись: «Ну порадуй меня хорошими новостями!» Она имела пристрастие к накладным плечикам, отбеливанию зубов, тяжелым вздохам и серьгам-хупам, но не в таком порядке очередности.

При всем этом я не собираюсь принижать ее способности. Мы познакомились с ней, когда я подписал договор на издание книги «Каждый в нашей семье кого-нибудь да убил» и она пригласила меня на ланч, попросив прихватить с собой этот договор. Я молча сидел, пока она листала документ, подчеркивая отдельные строки и бормоча на разные лады: «Это немыслимо», а потом наконец вспомнила о моем присутствии, откинулась на спинку дивана и сказала:

– Это ваша подпись? Не поддельная или что-то в этом роде? Вы это прочитали и согласились? – Она тряхнула страницами договора и дугой подняла брови, я кивнул. – Удивительно, как вы вообще пишете книги, не умея толком читать. Я беру пятнадцать процентов.

Я так и не понял, что это было – предложение или оскорбление. Симона вернулась к своему ноутбуку, я посчитал разговор законченным и поднялся со скрипучего пластикового сиденья, не рассчитывая больше услышать о ней. Но через неделю в мой почтовый ящик прилетело письмо от заинтересованного немецкого издательства, а какие-то ребята даже захотели сделать со мной ТВ-шоу. Мне также предложили написать новую книгу. На этот раз художественную.

Симона не спрашивала, а сам я не горел желанием сочинять роман, да и не имел ни малейшего представления, о чем писать. Загвоздка в том, что написать его нужно было быстро. Но признаюсь, меня ослепила сумма обещанного аванса – куда большая, чем в прошлый раз, и я согласился. К тому же мне тогда казалось, что по сравнению с рассказом о том, как убивали друг друга реальные люди, это будет приятная перемена.

Понятно, что дело так и не закипело.

Я знал, что Симона серьезно относится к своей работе, возможно даже слишком серьезно, но если она внушает издателям хотя бы половину того страха, какой вызывает во мне, нужно благодарить небо за то, что она на моей стороне. Разумеется, я старался не отвечать на ее звонки и два месяца увиливал от расспросов, как продвигается работа над романом. Но отправиться ради этого за мной в Дарвин было уже слишком. В любом случае спрашивать такое у писателя – все равно что поинтересоваться, откуда у него на воротнике следы губной помады. Бесполезное дело: никто не скажет правду.

– Все отлично, – ответил я.

– Что, настолько плохо? – отозвалась Симона.

Стоявшая рядом Джульетта, моя подружка, сочувственно сжала мне руку.

– Писать художку… немного сложнее, чем мне казалось.

Покопавшись в сумочке, Симона достала электронную сигарету и закурила.

– Ты взял их деньги. Мы взяли. А я не возвращаю комиссионные, ты же знаешь.

Вообще-то, я этого не знал.

– Значит, ты проделала весь этот путь, чтобы шпынять меня?

Она выдохнула ароматную черничную струйку дыма:

– Не все на свете делается ради тебя, Эрн. Просто выпала возможность.

– И где же еще, если не в сердце пустыни, покружить над падалью, – вставила Джульетта.

Симона расхохоталась скорее с довольным, чем с обиженным видом. Она любила, когда ей бросали вызов, но мне для этого не хватало уверенности. А вот Джульетта то и дело воинственно ее подначивала, чем только радовала. Симона наклонилась вперед, обняла Джульетту, сохраняя дистанцию, как держат на руках описавшегося ребенка, и послала ей по воздушному поцелую в каждую щеку.

– Ты всегда мне нравилась, дорогая. Но сейчас ранишь своей прямотой. Я так понимаю, что не убедила тебя в необходимости иметь личного агента?

– Продолжай кружить. Мне и одной неплохо.

– Если что, у тебя есть мой номер.

Это могло быть и неправдой, поскольку у меня ее номера не было. Симона сама звонила мне, а не наоборот.

– Я не смогу раздобыть для тебя билет, – вклинился я в разговор. – Мой «плюс один» – это Джульетта. Не знаю, как тебя вообще пустили в автобус. Мне так жаль, что ты проделала такой долгий путь…

– Мне не нужен автобус. И ты, Эрн, не единственный клиент у меня, – фыркнула Симона. – Уайатт обо мне позаботился. – Она качнула головой в сторону платформы. – А где остальные?

Кто такой Уайатт, я не знал, хотя тон Симоны намекал, что это мое упущение. Среди авторов, указанных в программе, его имени не было. Правда, я только пролистал ее и прочитал не так уж много книг, немым укором лежавших на моем прикроватном столике. Если автор больше всего лжет, когда уверяет, что работа над романом продвигается хорошо, то вторая по величине его ложь – что он уже наполовину прочитал новую книгу своего коллеги.

Я припомнил, что в программе Австралийского фестиваля авторов детективного жанра, кроме меня, было названо еще пять писателей. По утверждению сайта АФАДЖ, их выбрали так, чтобы показать «все грани современного детектива»: три популярных писателя, работающих в жанрах судебно-медицинского детектива, психологического триллера и юридической драмы, а также литературный тяжеловес, входивший в шорт-лист Книжной премии Содружества, и главная звезда фестиваля – шотландский феномен, автор серии книг о детективе Морбанде Генри Мактавиш, о котором слышал даже я. Мне же выпала тяжкая доля выступать сразу в двух категориях: дебютанта и автора документальной прозы, поскольку моя первая книга была обозначена как мемуары о реальном преступлении. Джульетта, бывшая владелица того курортного отеля, в котором произошли прошлогодние убийства, тоже написала об этом книгу, но здесь присутствовала как мой гость. Ее книга продавалась лучше моей, и сама она, готов признать, писала лучше меня. Но Джульетта не была родственницей серийного убийцы, а на такую рекламу никто не клюнет, так что приглашения на подобные мероприятия приходили обычно мне.

Если вам покажется странным, что мы топтались на вокзале, тогда как обычно литературные фестивали проходят в библиотеке, школьном зале или в местном клубе Лиги ветеранов армии и флота, способном вместить сборище тех, кого внезапно озарило: «Черт, мы совсем забыли, что сегодня встреча с автором!», то вы совершенно правы. Но в этом юбилейном году фестиваль решили провести в «Гане», знаменитом поезде, пересекающем бескрайнюю австралийскую пустыню практически ровно посередине. Изначально это был грузовой поезд, получивший название от сокращенного словосочетания «Афганский экспресс»: в память о первых исследователях-афганцах Австралии, бороздивших на верблюдах красную пустыню задолго до появления паровозов и стальных рельсов. Чтобы глубже затолкать в головы эту мысль, на бортах вагонов нарисовали красный силуэт человека в тюрбане верхом на верблюде.

Может быть, название с эмблемой и говорило что-то о духе приключений, но времена пота на лбу и песка на зубах давно миновали. Поезд модернизировали со всей возможной роскошью и удобствами в расчете на артрозные суставы. Теперь это был всемирно известный туристический маршрут, шикарный отель на рельсах. За четыре дня и три ночи нам предстояло проехать от Дарвина до Аделаиды, с экскурсиями по девственной природе в национальном парке Нитмилук, в подземный город Кубер-Педи и Алис-Спрингс в Красном центре Австралии. Уникальное экзотическое место проведения фестиваля наполовину и определило мое согласие, ведь я никогда не смог бы позволить себе такую поездку: цены на билеты не просто поднимались до отметки в тысячу долларов, но и перепрыгивали ее с большим запасом.

Еще четверть составила надежда, что четырехдневное погружение в разговоры о литературе как-то воодушевит меня. Что муза выскочит ко мне из-за барной стойки как раз в тот момент, когда я буду чокаться бокалами с самим Генри Мактавишем, который давно уже не участвовал в публичных мероприятиях, и тут мне откроется идея нового романа. Захлебываясь от восторга, я изложу ее Генри, поскольку мы, разумеется, уже перейдем на «ты», а он поднимет бокал и скажет: «Эх, дружище, как жаль, что я сам до этого не додумался!»

Рассказывая здесь о своих глупых надеждах на эту поездку, я ощущаю такой же холодок стыда, как и от просмотра старых фотографий в социальных сетях – неужели я и в самом деле все это выложил? – и особенно стыжусь того, что приписал Мактавишу ужасно стереотипный шотландский акцент, хотя никогда не видел его. Думаю, всем понятно, что мы с Мактавишем так и не перешли на «ты». Хотя вдохновение действительно посетило меня после глотка спиртного из его фляжки, поэтому, возможно, я все-таки немного провидец.

И да, я сознаю, что назвал три четверти своих мотивов, которые были наполовину финансовыми и на четверть творческими, как справедливо заметила моя глазастая редактор. Еще она подчеркнула, что я ошибся с подсчетом писателей – сказал, что их в поезде было семеро, но все не так просто. Не забывайте, что Джульетта – тоже писатель. Я обещаю, что все исправлю. У меня всегда было туго с дробями, но, поверьте, мы доберемся и до последней четверти.

Симона все еще высматривала в толпе второго своего клиента. На платформе собралось около ста человек, но я не мог определить, кто из них писатель, да и отличить участника фестиваля от обычного туриста тоже было непросто, ведь фестивалю выделили только несколько вагонов. Работники поезда, одетые в полосатые красно-белые рубашки и флисовые жилеты с эмблемой верблюда, уже начали разводить пассажиров по разным частям платформы. Одна девушка лет двадцати, не смея поднять глаза, тяжело дыша и разглаживая свой костюм руками, словно это были два утюга, оправдывалась в чем-то перед мужчиной, видимо ее начальником, строго смотревшим на часы. Слов я не разобрал, но язык заискивающих жестов универсален.

К нам подошла проводница с планшетом.

– Каннингем, – представился я, глядя, как она водит ручкой по списку.

Симона назвала свое имя, выглядывая из-за моего плеча, и добавила:

– Это должно быть где-то под номерами «Джемини».

– Купе О три, – сказала мне женщина с планшетом. – Запомнить просто: это кислород.

– Озон, – поправил я, потому что кислород – это О два.

– Правильно, вы в О зоне, – прощебетала женщина с планшетом.

Симона за моей спиной чихнула, чтобы скрыть смешок. Женщина либо ничего не заметила, либо ей просто было не до того.

– Пэ один. Вход через О. Но предупреждаю: идти придется далеко, – объявила она Симоне и поспешила к следующей группе.

– Увидимся позже, – помахала нам рукой Симона, все еще вертя головой по сторонам.

– Мне кажется, о большом расстоянии предупреждают пожилых пассажиров, а мы могли бы пройти и через весь поезд, – предположил я, шагая вместе с Джульеттой к ближайшему вагону.

Мы были здесь моложе всех на пару десятков лет.

Посрамлен я был очень быстро. Прямо перед нами стоял вагон А. Справа – два огромных легендарных локомотива. Слева поезд загибался так, что я даже не мог разглядеть, где он кончается. Ошибочно решив, что дело в кривизне, а не в расстоянии, я вскоре уже готов был услышать, что поезд растянулся на целый километр. Постепенно погружаясь в уныние, мы прошли еще семь вагонов, включая багажный, служебный и вагон-ресторан, но так и не увидели впереди ни одной гласной.

Возле вагона G мы услышали хриплое рычание и, испугавшись на секунду, что поезд трогается с места, припустили бегом. Затем я увидел, как зеленый «ягуар» проскочил всю парковку, выехал на платформу и остановился прямо у поезда, оставив глубокие вмятины на газоне. После такой вольности я ожидал, что из машины выйдет Генри Мактавиш, но вместо него показался худой как спичка мужчина. Его волосы невероятным образом казались одновременно растрепанными и редеющими, светлый пушок, взлохмаченный вихрем, а высокая тонкая фигура придавала движениям резкость и угловатость, как у пластилинового мультяшного человечка. Решив, что он напоминает владельца бензоколонки, который рассказывает молодым, привлекательным туристкам, что через пустыню есть короткая дорога, неизбежно грозящая встречей с каннибалами и другими отвратительными видами убийства, я поделился этой мыслью с Джульеттой.

– Вообще-то, это Вольфганг. И мне кажется, он больше похож на эксцентричного гения, чем на похотливого старого черта, – ответила она.

У загадки появилось решение. Неповторимый, как Мадонна, Принц или даже Элмо[5], Вольфганг был самым авторитетным писателем среди участников фестиваля, единственным, кто входил в шорт-лист Книжной премии Содружества. Но если отбросить заслуги в сторону, удивительно, как он вообще здесь оказался, ведь большинство его книг не имело никакого отношения к детективному жанру. Я решил, что пропуском послужил его роман в стихах, пересказывающий «Хладнокровное убийство» Трумена Капоте.

– Наверняка его книги хорошо продаются, – добавила Джульетта, приподняв бровь, когда «ягуар» прогрохотал обратно на дорогу. – Во всяком случае, лучше, чем наши.

Я согласился: мои роялти[6] тянули только на хетчбэк. И то подержанный.

По дороге к вагону L мы подныривали и петляли в толпе туристов, делающих селфи на фоне красного верблюда или панорамные снимки на всю длину поезда, и удивлялись обилию до смешного больших телескопических объективов, чуть ли не перевешивающих самих фотографов, а когда они подносили эти громадины к глазам, то становились похожими на врунишку Пиноккио. Если сравнивать масштабы, это все равно что попытаться запихнуть телескоп «Хаббл» в багажник серого «номада».

На подходе к вагону N мы уже изрядно вспотели. Солнце разлилось по крыше поезда, как яичный желток, и наши тени вытянулись через всю платформу. Нас со свистом обогнал гольф-кар, из которого высунулась Симона, ее голубой шарф развевался на ветру. Она походила на студента, который развлекается тем, что разбивает почтовые ящики, сидя в машине своего приятеля. Гольф-кар остановился возле двери вагона О. Симона спрыгнула и, перехватив мой удивленный взгляд, отмахнулась от меня со словами:

– Ну и что такого? Для этого их сюда и подогнали. Эрн, привыкай к привилегиям пассажира первого класса!

Еще одна проводница с планшетом, опустив крохотную лесенку, помогала людям забираться в вагон, поскольку платформа находилась на одном уровне с рельсами. Рядом с дверью в стену вагона были вмонтированы скобы для подъема на крышу. Рад бы сказать вам, что пройду через всю книгу, ни разу не залезая на них, но мы с вами хорошо знаем, что правило «ружья Чехова» применимо как к каминным полкам, так и к лестницам.

Мы встали в очередь. Перед нами, судя по короткой стрижке, стоял Вольфганг, и я задумался, не его ли поджидала Симона.

Должно быть почувствовав, что я думаю о ней, она обернулась:

– Давай покончим с этим. О чем ты хотел меня попросить?

– Да я ничего… Как ты… – Я замялся.

Вообще-то, я хотел попросить ее кое о чем с того момента, как она внезапно объявилась на платформе, но никак не мог решиться.

– Ты три раза судорожно вздохнул, как будто собирался заговорить, а затем сдулся. Совсем как подросток, пытающийся пригласить девочку на свидание. Прекрати свистеть мне в ухо, словно чайник, и выкладывай, в чем дело.

Я прочистил горло, немного раздраженный тем, что в этой книге не я, а кто-то другой показывает дедуктивный метод Шерлока. Это же моя книга, в конце-то концов!

– Ну хорошо, я хотел попросить тебя об одолжении.

– Ты платишь мне за работу, правильно? Одолжение – это для друзей.

– Да, это по работе. Но меня задело, что ты не считаешь нас друзьями.

– Мы с тобой друзья до гроба. Только не проси меня помочь с переездом. Так что там у тебя?

– Он надеется, что ты познакомишь его с Генри Мактавишем, – с обычной своей прямотой пришла мне на помощь Джульетта. – Ты ведь работала с ним, правда?

– Ты провела неплохое расследование, – признала Симона, впечатленная осведомленностью Джульетты и немного раздраженная тем, что с нее сбросили вуаль загадочности в таком простом вопросе, как послужной список. – В свое время я была редактором. И мне подбросили его первую книгу, когда я стажировалась в Англии в издательстве «Джемини» по программе редакторского обмена. Он выцепил меня работать с ним напрямую. Так себе работенка, все равно что дерьмо выгребать. – Она усмехнулась и снова обернулась ко мне. – Значит, ты поклонник шотландца?

То ли мне показалось, то ли она сказала это с легким разочарованием. Я все еще изучаю книжный мир и свое место в нем, но уже тогда знал, что Мактавиш был из тех авторов, кого в издательствах язвительно называют «популярными». Такой вот парадокс: если ты достаточно хорош, чтобы быть популярным, то, следовательно, слишком популярен, чтобы быть хорошим.

– Самую малость, – соврал я.

Мактавиш был моим любимым писателем из ныне живущих. Его герой – детектив Морбанд – больше всех прочих походил на современного Холмса или Пуаро. Из тех сыщиков, кто раскрывает дело уже во второй главе, но тянет до самого конца только для того, чтобы разоблачить чью-то ложь. Морбанд мог бы найти убийцу еще до того, как произошло само убийство.

– Для этого я тебе не нужна, – сказала Симона. – Вы выступаете на одной площадке. Сами познакомитесь.

– Я рассчитывал, что ты рекомендуешь ему меня. Для блёрба.

Слово «блёрб» слетело с моего языка, как граната. Блёрб – это хвалебный отзыв на книгу, который издательство использует для рекламы или даже помещает на обложку. Чем известнее те люди, что хвалят тебя, тем лучше для продаж (и для твоего эго, если говорить начистоту). Я был благодарен прекрасному автору детективов Джейн Харпер за ее отзыв на обложке моей первой книги и надеялся увидеть на второй имя Мактавиша. Правда, я еще не написал ее.

– Генри не дает блёрбы, – усмехнулась Симона.

– Я просто подумал…

– Никакого. Блёрба. Не будет, – отрезала она и, положив руку мне на плечо, добавила внезапно смягчившимся тоном: – Сосредоточься на чем-то более продуктивном. Не стоит гоняться за блёрбом на книгу, которую ты еще не написал. У тебя впереди четыре дня безделья. Проведи их с пользой. Напиши хоть что-то.

– Тогда-а-а… – насмешливо сморщила нос Джульетта, – если мы все еще говорим об услуге, думаю, это не самое подходящее время, чтобы попросить тебя помочь передвинуть диван?

Шутка Джульетты сгладила возникшую неловкость, и я мысленно поблагодарил ее за тонкое понимание ситуации. Потом неосознанно сунул руку в карман и нащупал приятную мягкость обитой фетром маленькой коробочки.

Вот она – недостающая четверть. Теперь все причины этого роскошного, творческого и, как я надеялся, романтического отпуска собрались вместе.

В очередь встали новые пассажиры. Неоперившееся солнце зашло за тучи, и выступивший было пот осел льдинками на наших шеях. Джульетта зябко повела плечами. Симона заметила это, размотала шарф и протянула ей:

– Возьми, дорогая.

Пробормотав торопливое спасибо, Джульетта взяла его и принялась накручивать вокруг шеи, но Симону уже позвали в начало очереди.

Поднявшись по ступенькам в вагон, она обернулась, словно ей только что пришла в голову важная мысль:

– Пять тысяч слов до конца поездки. Получается по тысяче с хвостиком в день.

– Это не просто слова. Это… роман, – слабо возразил я. – Я не умею выдумывать такие вещи. Люди как бы должны погибнуть.

– Я буду следить за графиком, – пообещала у меня из-за спины Джульетта.

– Голубое тебе идет, – оценивающе посмотрев на нее, заметила Симона и опять обратилась ко мне: – Думаю, мне остается только скрестить пальцы в надежде на то, что произойдет убийство, да? – С этими словами она исчезла в чреве поезда.