Я родилась 5 ноября 1921 года в спальне родителей на улице Линденштрасе в Берлине. Все были довольны здоровыми родами. Однако если бы родился мальчик, который мог бы произнести молитву Кадиш после смерти родителей, наверное, было бы еще лучше.

Родители дали мне имя Анни Марго.

На момент моего рождения Августа и Артур Бендхайм были женаты ровно год и один день. Они никогда не рассказывали, как познакомились. Ребенком я не расспрашивала. Они – мои родители. Невозможно представить, что когда-то они не были вместе. Для меня мама и папа были единым целым. Позже, когда семьи не стало, я с удовольствием узнала бы о том, что происходило «до»: об их свадьбе, о том, что было до моего рождения. Только спрашивать уже некого. Больше никого не осталось. Никто не может рассказать обо мне, о моей семье. Все мертвы.

Моей матери, Августе Гросс по прозвищу Гуши, на момент помолвки было двадцать пять лет. Это была красивая молодая женщина, невысокая, с черными волосами и большими темными глазами. Есть ее фотография того времени, снятая в студии фотографом. На ней элегантное платье и шляпа с широкими полями, девушка сосредоточенно смотрит в камеру: кажется нежной, хотя решительна и полна энергии, будто прилагает все усилия, чтобы замереть на мгновение. Мать родилась в 1895 году в Тешине, городе в Верхней Силезии, которая тогда еще принадлежала Австро-Венгрии.

За свою историю Тешин принадлежал разным государствам – это был приграничный город, который постоянно менял принадлежность, и на его улицах всегда были слышны три языка: польский, чешский и немецкий. Тешин находился в Силезии, но сразу за рекой Ольза начиналась Моравия. Недалеко находились Вроцлав и Краков – как и небольшой городок рядом с Краковом, о котором в то время почти никто не говорил: Освенцим.

После Первой мировой войны Австро-Венгрия исчезла с географической карты, и Тешин был поделен между недавно образованными государствами – Польшей и Чехословакией. Новая граница проходила прямо через город. Часть на восточном берегу Ользы стала называться польским Цешином, а предместье на западном берегу превратилось в Чески-Тешин. Позже, в 1939 году, придут немцы и объявят Тешин уездным городом в округе Силезия. Но к этому времени мама уже давно уедет оттуда.

Ее родители были евреями и немцами одновременно. О постоянно меняющихся границах в семье Гросс не задумывались. Хотя в детстве мама однажды наблюдала, как австрийский император Франц Иосиф, направляясь на маневры, проезжает мимо дома, где она родилась, но это был единственный раз, когда она соприкоснулась с большой политикой.

Мой дед, Вильгельм Гросс, был состоятельным человеком. Он владел большим количеством земли и, кроме того, процветающей фирмой «Вино и спиртные напитки». Настоящее его имя было Вольф, но все называли его Вильгельмом: это был живой человек с большими усами и особенными глазами. Один из них он повредил в детстве, когда вскочил со стула с ножом в руке. С тех пор глаз был мутным, веко немного отвисало. Зато другой глаз почти всегда приветливо поблескивал.

Такое впечатление, будто одна половина его лица была грустной, а другая – радостной, что в детстве казалось мне очень странным.

У дедушки никогда не было необходимости трудиться по-настоящему: жил хорошо, бизнесом занимались многочисленные служащие. С полной отдачей он предавался только одному делу – покупке вина, спиртных напитков и крепкого алкоголя, и прежде всего потому, что закупки всегда были связаны с приятными визитами к приятелям – производителям спиртных напитков и торговцам вином. Особенно часто Вильгельм ездил к друзьям в Венгрию: те владели винокуренным заводом и производили особенно хороший бронфен – так на идиш называлось хлебное вино.

Августа Гросс – младшая в семье. У нее было три старшие сестры, Роза, Амалия и Генриетта, которую все звали Джетти, и брат, о котором говорили редко, поскольку он погиб на войне молодым. Так редко, что я даже не знаю его имени.

Мать Гуши, моя биологическая бабушка Анни, умерла, когда ее младшей дочери едва исполнилось шестнадцать лет. После этого Гуши на некоторое время отправили к венгерским друзьям, от которых отец получал хороший бронфен. Там она провела около года, и, несмотря на скорбь по бабушке, с удовольствием вспоминала то время. Могла даже спеть песню на венгерском языке.

В это время дедушка закрыл бизнес и решил переехать в Берлин. После смерти жены Вильгельм захотел начать новую жизнь. Многие его родственники жили в Берлине, в том числе дочь Джетти, которая была замужем и имела сына.

Дедушка продал все и переехал из провинции Силезия в столицу.

Теперь у него не было большой компании сотрудников, только просторная, но обозримая квартира на улице Нойе Грюнштрассе в районе Берлин-Митте и достаточно денег, полученных от продажи имущества и торговли спиртными напитками, чтобы иметь возможность хорошо прожить следующие несколько лет.

Разразилась Первая мировая война. Единственного сына Вильгельма призвали в армию, как и мужа Джетти – Адольфа. Однако в жизни деда кое-что изменилось. Он познакомился с женщиной, Адель Гут, которая позже стала моей любимой бабушкой Адель.

Ей было под сорок, она была не замужем, то есть той, что тогда называли «старой девой». Жила со своими двумя сестрами, также незамужними. Адель была невысокой и пухленькой, с темными, тщательно уложенными волосами и всегда одета по моде. Выйдя замуж за Вильгельма, она полностью освоилась с новой ролью жены.

Гуши тоже переехала в Берлин, к сестре Джетти, которая с тех пор как муж ушел на фронт, жила одна с сыном и была рада, что Гуши сможет помогать.

Расставание с Тешином далось маме легко. Она страдала от любви. Мужчина, в которого она влюбилась после возвращения из Венгрии, происходил из состоятельной тешинской семьи и хотел стать актером, а это неподходящая партия для дочери из уважаемой купеческой семьи. Гуши опасалась худшего. Во время краткого визита в Берлин она рассказала отцу о своем поклоннике.

– Он кто? Актер?

– Он хочет поехать в Вену. В актерскую школу.

– Так значит, он – пустое место!

– Он спросил, хочу ли я обручиться с ним. – Гуши не сдавалась. – Прежде, чем он отправится в Вену.

– А ты? Хочешь?

Гуши кивнула.

– Выбрось это из головы. С актерами в брак не вступают.

Так Вильгельм посчитал вопрос закрытым.

Гуши знала, что противоречить отцу смысла нет. Она приехала в Берлин, полная решимости оставить в прошлом все, что напоминало Тешин и первую любовь.

Хотя отец был богат, Гуши отчаянно стремилась зарабатывать на жизнь самостоятельно. Ей было двадцать четыре года, без профессии, но работать и как-то организовать свою жизнь хотелось.

Улица Нойе Грюнштрассе располагалась близко к площади Хаусфогтайплац, где находилось множество текстильных фирм и модных ателье, принадлежавших в основном евреям. В то время пользовались большим спросом пуговицы, обтянутые тканью, для платьев и костюмов, всех размеров, цветов и форм. Большим фирмам пуговицы нужны были для производства готовой одежды, а небольшие галантерейные магазины ими торговали.

Гуши решила открыть производство пуговиц. Она арендовала небольшой магазинчик на улице Грюнштрассе, недалеко от дома отца и Хаусфогтайплац. К магазину прилагалась крошечная квартирка, так что она смогла съехать от сестры Джетти. Теперь Гуши жила одна, став независимой. Впервые в жизни.

Для изготовления пуговиц ей требовалось специальное приспособление – пуговичная машинка. В комплекте шли разнообразные заготовки и вставки для пуговиц разных размеров, а также деревянный блок: молоток, а еще резак для вырезания ткани соответствующих размеров. Мама купила такую машинку и открыла первый магазин. Очень быстро появилось столько дел, что она едва справлялась в одиночку.

Между тем война продолжалась уже несколько лет. Зять Гуши Адольф был на фронте, а его жена снова беременна. Чтобы помочь сестре содержать маленькую семью, Гуши оставила ей мастерскую и открыла вторую. На радость клиентам, которых смогла взять на себя.

Брат Гуши не вернулся с войны.

Зять Адольф выжил, но его засыпало в окопе, и с тех пор он ослеп. С тяжелым ранением и без возможности обеспечить семью, он приехал в Берлин. До войны мужчина был портным и занимался в собственной мастерской тем, что сшивал раскроенные части одежды для массового производства. Теперь он больше не мог работать по профессии. Так что у Джетти вовремя появилась мастерская по производству пуговиц как возможность заработать на пропитание.

Тем временем Гуши снова влюбилась – на этот раз в собственного двоюродного брата. Вальтер был сыном ее дяди Бернхардта, который тем временем тоже переехал в Берлин. Хехты были большой, несколько эксцентричной семьей, имевшей ярко выраженную склонность к приятным сторонам жизни. У Бернхардта, брата биологической матери Гуши, было одиннадцать детей: девять сыновей и две дочери. Мама влюбилась в одного из этих девяти братьев и так сосредоточилась на влюбленности, что бизнес впервые отошел на второй план. Она хотела обручиться с Вальтером и уже внутренне готовилась к роли жены. Дедушке удалось убедить Гуши передать ему вторую мастерскую по изготовлению пуговиц.

С тех пор в квартире Вильгельма и Адели на Нойе Грюнштрассе в одной из комнат у станка сидела работница и целый день делала пуговицы.

Когда я была ребенком, предприятие на Нойе Грюнштрассе еще существовало. Я часто наблюдала, как работница обслуживала машинку. Ткань внутрь, заготовку внутрь, рычаг вниз, рычаг вверх, заготовку перевернуть. Звук, с которым соединялись металлические части. «Вставить, перевернуть – вот и пуговица!» Однако Вильгельм не интересовался процессом ни в малейшей степени. Работа, какой бы она ни была, казалась ему совсем не по душе.

Когда приходил человек от заказчика с заготовками, Вильгельм часами просиживал с ним за кофе и болтал. В остальном он мало интересовался бизнесом – казалось, его больше притягивает возможность развлечься, как во время торговли спиртными напитками в Тешине. За всю жизнь он ни разу не держал в руке пуговицу.

Когда Гуши и Вальтер объявили о своих планах, возникли возражения. Протестовали в первую очередь братья и сестры Вальтера. Двоюродная сестра, близкая родственница? А если их дети будут инвалидами? Никогда не знаешь последствия подобных союзов. Довольно скоро констатировали: семья против брака, а Гуши и Вальтер не осмелились обручиться наперекор сопротивлению семьи. Мама опять выбрала мужчину, которого не имела права любить.

Вальтер подарил кузине на память украшение. Бусы. Бусы из полированного матового желтого и ржаво-красного янтаря.

Она не позволила себя сломать, снова занялась изготовлением пуговиц и погрузилась в работу. В то время, в 1919 году, было не принято, чтобы одинокая молодая женщина вела собственный бизнес и заботилась о себе. А мать терпеть не могла бездействия. Постепенно она потеряла надежду на создание собственной семьи. Поэтому жила для отца и сестер. Когда она передавала им предприятия, это происходило не по принуждению, а из любви к родным и чувства ответственности. И каждый раз она начинала что-то новое с неослабевающей энергией.

Между тем Гуши исполнилось двадцать пять лет. Самое время выйти замуж. Никто не говорил об этом прямо, но казалось, все ожидали, даже если она сама уже не рассчитывала, что когда-нибудь снова сможет влюбиться.

В начале 1920 года девушка познакомилась с Артуром Бендхаймом. Он был на два года старше ее и только недавно приехал в Берлин из Франкфурта. Как и многие, кто вернулся с войны, он еще не преодолел свои переживания на фронте.

Артур и его старший брат призвались в армию и отправились во Францию. Артур управлял повозкой, запряженной лошадьми, доставляя боеприпасы на передовую. Каждый день он ехал из тыла на фронт, а на обратном пути брал с собой раненых, чтобы доставить их в лазарет. В дороге почти всегда стреляли, в него и людей, стонущих и кричащих от боли. Некоторые из них не выживали. Так продолжалось день за днем.

В последний год войны Артур был ранен. Рядом с повозкой разорвалась граната. Даже пораженный осколками, он доставил раненых в безопасное место, а потом окончательно рухнул. Теперь он сам очутился в лазарете. Все еще находясь там, тяжелораненый и мучимый кошмарами ночь за ночью, он получил известие, что старший брат погиб на другом участке фронта.

Артур выздоровел. После смерти брата ему не пришлось возвращаться на фронт, он остался в тылу. И теперь стал главой семьи, поскольку его отец давно умер.

С Железным крестом второй степени, Знаком ранения и тяжелой военной травмой мой отец вернулся домой, к своей матери, которая жила в небольшом городке недалеко от Дармштадта. У него не было времени проработать этот опыт. Пришлось немедленно взять на себя роль кормильца.

Артуру очень хотелось изучать медицину. Ему всегда хотелось стать врачом.

Однако требовалось получить какую-то профессию, благодаря которой можно зарабатывать деньги. Точно так же, как и Гуши, Артур отказался от собственной мечты ради семьи.

Он взялся за торговлю: сначала во Франкфурте, а немного позже в Берлине. Там он очень скоро познакомился с моей мамой. И вскоре после этого сделал ей предложение.

Она согласилась: хотела наконец создать свою семью и вести полноценную жизнь. Предыдущие две возможности упустила, а этой хотела воспользоваться любой ценой.

Перед помолвкой отец мало рассказывал невесте о своей семье. Гуши знала, что у Артура еще есть брат и сестра, и все же он избегал расспросов. Прошло некоторое время, прежде чем молодой человек наконец взял ее с собой в Гессен, чтобы познакомить с родными.

Стоя перед домом будущей свекрови в Лангене, недалеко от Дармштадта, Гуши даже отдаленно не представляла, что ее ждет. Мать Артура, Бетти, открыла дверь, чтобы поприветствовать. Едва Гуши протянула ей руку, как заметила на заднем плане фигуру в темном коридоре. Та вышла из тени и двигалась к ним со странным подпрыгиванием – напоминало движение обезьяны. Девушке с трудом удалось подавить крик.

– Это мой брат Салли, – сказал Артур.

Фигура приблизилась, и только теперь Гуши разглядела, что это, несомненно, человек с совершенно нормальной головой: волосы были тщательно уложены назад с помощью бриллиантина. Голова располагалась на совершенно нормальном туловище, одетом в хорошо подогнанный пиджак, явно сшитый на заказ. Руки были обычной длины, кисти ухоженные. Гуши заметила даже толстый золотой перстень с печаткой на левой руке, которой он опирался на короткую палку.

Только ноги были недоразвитыми: маленькие и такие же кривые, как у обезьяны, и торчали из туловища неловко и бесполезно. Вся фигура едва доставала Гуши до талии.

Салли протянул руку. Она взяла ее, но тут же отпустила. И не произнесла ни слова. Артур снял с нее пальто и провел по коридору в гостиную.

Там, на диване, за тяжелым столом в стиле бидермайер, уже накрытым кофейной посудой, сидела сестра Артура Лина. Гуши вздохнула.

Та казалась совершенно нормальной. Но, сев рядом, Гуши увидела, что и у Лины ноги недоразвиты, правда, не такие короткие и изогнутые, как у Салли, только обуты в высокие тяжелые ботинки на шнуровке и закреплены толстыми металлическими рейками, которые доходили Лине почти до колен.

Гуши старалась не подавать виду, насколько она напугана. Попивая кофе маленькими глоточками и с трудом поглощая пирог, она размышляла, означало ли это конец ее третьей любви. Девушка была глубоко разочарована в Артуре, больше всего в том, что он скрывал инвалидность брата и сестры. Как можно доверять такому мужчине? Она думала о расторгнутой помолвке с двоюродным братом. Кто может гарантировать, что дети, которые были бы у них с Артуром, не родились бы такими же уродливыми?

Они уехали обратно в Берлин. Мама сохранила помолвку. Простить его было нелегко, но на этот раз не хотелось отказываться от мужчины, с которым Гуши представляла будущее.

Немного позже отец забрал свою мать, брата и сестру в Берлин, где они поселились в одной квартире.

Несмотря на первоначальный шок, уже на первой встрече Гуши обнаружила, что Салли и Лина абсолютно нормальны психически. Хотя Салли и передвигался по дому только странной подпрыгивающей походкой, по улице он ездил на трехколесном велосипеде. А вот головой пользовался прекрасно. Он был гением математики, к тому же очень музыкальным. А еще прекрасно играл на фортепиано. По профессии он был дипломированным бухгалтером и позже вел всю бухгалтерию моего отца.

Тетя Лина тоже зарабатывала сама. Она была модисткой и изготавливала шляпы в новой берлинской квартире на швейной машинке «Зингер», которую переоборудовали так, что та управлялась рукояткой вместо ножной педали. Благодаря направляющим и опоре она могла работать довольно-таки хорошо. Выходя из дома, Лина никогда не пользовалась тростью – была слишком тщеславна для этого. Вместо этого брала зонтик – выглядело более элегантно.

В то время инвалидов скрывали от общества. Родственники мамы никогда не приглашали Лину и Салли на семейные праздники или за город. Мы навещали их чаще.

За исключением искалеченных ног, дядя Салли был красивым мужчиной. Он носил волосы чуть длиннее обычного, и на пальце всегда красовался большой перстень с печаткой. У него даже была девушка, которая часто сопровождала его во время поездок на велосипеде. Я тоже иногда ходила с дядей в кондитерскую на Фридрихштрассе: Салли ехал по тротуару на велосипеде, а я топала рядом.

Августа Гросс и Артур Бендхайм поженились 4 ноября 1920 года. В тот день снова происходила забастовка. Свадьба пришлась на бурное время: в 1919 году были убиты Роза Люксембург и Карл Либкнехт, в начале года вступил в силу Версальский договор, что означало репарационные выплаты и инфляцию.

Безработица достигла угрожающих размеров, и это все чаще приводило к восстаниям, демонстрациям и забастовкам.

В день свадьбы родителей не ходил трамвай. Не было ни газа, ни электричества. Повсюду на улицах царил хаос, люди сновали туда-сюда, образовывали маленькие и большие группы, которые с подозрением разглядывала прибывавшая полиция. Жених и невеста ехали к храму в карете. Отопления не было и там. Во время празднования ледяной зал для богослужений освещался десятками свечей.

Само начало их брака было плохим предзнаменованием, как сказала позже мама.

Сразу после свадьбы отец взял на себя пуговичный бизнес Гуши: третий раз, когда она передала другому бизнес, принадлежавший ей лично и построенный в одиночку. Первым руководила ее сестра Джетти, вторым – ее отец. Третий теперь принадлежал мужу.

У Артура Бендхайма были большие планы. Производства пуговиц оказалось недостаточно. Вместо этого он основал крупный бизнес с кнопочными машинами и необходимыми аксессуарами, которые продавал в галантерейных магазинах, модных ателье и фабриках по производству плиссе. Августа Бендхайм, урожденная Гросс, теперь стала домохозяйкой и матерью – не совсем добровольно. Только мне это стало ясно, а может быть, и ей самой, лишь позднее.

Я родилась через год и день после свадьбы. Мама испытала облегчение от того, что я здорова. Мои ноги не были искалечены, чего она втайне боялась.

До четырех лет я оставалась единственным ребенком в семье.

Меня любили и баловали, особенно вторая жена дедушки Вильгельма Адель, которая называла меня просто «мышка».

Затем появился мой брат, на этот раз не дома с помощью акушерки, а в больнице. Брата назвали Ральф по прозвищу Буби.

Через несколько месяцев после его рождения я заболела коклюшем. Чтобы Ральф не заразился, меня отвезли к бабушке Бетти. Она была рада, я же радовалась меньше, особенно когда приходило время ложиться спать. Не хотелось спать там, в чужой, мрачной квартире, где все пахло не так, как дома или у любимой бабушки Адели.

Когда бабушке наконец удалось уложить меня на большую, почти черную от времени кровать из красного дерева с массивным изголовьем, я закричала: «Мне не хватает воздуха! Я ничего не вижу!» Я боялась огромной темной кровати. Строго говоря, это были две отдельные кровати, сдвинутые вместе. На одной спала бабушка, на другой – тетя Лина. Толстые, тяжелые перины, двойные подушки под голову, сверху перья, снизу перья – казалось, что я задыхаюсь. Мне совсем не понравилось лежать рядом с тетей с ногами в шинах. Все было чужим и страшным. Я заплакала и не успокаивалась, пока меня не отвезли к другим бабушке и дедушке.

У Адели я мгновенно успокоилась. Она развесила по всей спальне влажные салфетки, чтобы было легче дышать. После этого мне разрешили остаться с ними на Нойе Грюнштрассе, пока не поправлюсь. Я ничего не могла поделать, я любила Адель больше, чем Бетти, которая часто грустила по этому поводу.

По мере того как я набиралась сил, бабушка ходила со мной гулять каждый день. Была поздняя осень, я оставалась довольно слабой и далеко ходить не могла. Мы медленно шли рядом друг с другом, рука об руку, всегда одним и тем же путем: моя маленькая, изящная бабушка в каракуле и я, пухленькая в новой серо-белой шубке.

Когда на обратном пути я не могла идти дальше, бабушка брала меня на руки. Однажды, когда она снова несла меня по улице – миниатюрная пожилая дама с ребенком чуть меньше ее на руках, – внезапно рядом остановился какой-то господин и спросил: «Как тебе не стыдно? Такая большая девочка позволяет носить себя старой бабушке!»

И правда, мне сразу стало ужасно стыдно, я быстро соскользнула из рук Адели. Мы медленно двинулись дальше. Я оглядывалась снова и снова, проверяя, рядом ли еще строгий господин. Когда, наконец, он исчез из вида, я протянула руки к бабушке: «Только до следующего фонаря!» И маленькая бабушка снова взяла меня на руки и понесла домой.

Все эти небольшие события она рассказывала мне снова и снова. У нас были наши общие воспоминания. Всем остальным это казалось обыденным и незначительным – а для нас было важно, потому что принадлежало только нам. «Однажды я все это запишу, – говорила Адель. – Потом, когда ты выйдешь замуж, сделаю тебе из этого свадебный альбом».

Свадебного альбома не случилось. Никогда.

После войны я больше никого не могла расспросить о своем детстве. Так переплетаются воспоминания и рассказы: образы в моей голове и истории, которые рассказывала бабушка.

Я помню нашу горничную Фриду, которая была с нами много лет, помню, как она стояла во дворе и выбивала ковры. В день стирки приходила прачка, которая кипятила и стирала белье на полу в больших чанах. Потом прачка, Фрида и я относили белье в небольшое помещение во флигеле, где находилась гладильная машина. Мне нравилось присутствовать при глажке и наблюдать, как белье наматывается на ролики, а затем сложным образом проходит через машину: сначала прямо, потом в сторону и вниз. Далее белье переворачивали, и все повторялось, только с другой стороны.

И помню синий диван. Это был широкий, удобный диван, обитый королевским синим бархатом, – он стоял в нашей гостиной. Когда я лежала на нем, казалось, будто я на большом корабле, осторожно плывущем по спокойному морю. Я закрывала глаза и чувствовала себя в безопасности.

Семья мамы была очень большой, к нам приходило много гостей. Иногда они появлялись даже после ужина, на кофе с пирожными. Отец играл в скат с мужчинами, а мама иногда в бридж с женщинами. В такие вечера Фриде приходилось допоздна не ложиться спать, чтобы поздно вечером проводить гостей до двери. За это она получала чаевые от каждого.

В другие вечера родители ходили куда-нибудь. У них были абонементы в театр и оперу. Я всегда знала заранее, когда наступал такой момент, поскольку тогда смокинг отца уже днем лежал у него на кровати, заботливо вычищенный и выглаженный Фридой.

Когда родители навещали бабушку и дедушку, отец играл в скат с Вильгельмом. К этому у деда вообще не было способностей, он постоянно проигрывал, но играть страстно любил. Каждый вечер они с бабушкой играли в домино, всегда в одно и то же время.

У них был свой постоянный распорядок дня, в котором ничего не менялось. Все в них излучало спокойствие и надежность. Кроме того, они жили со всеми современными удобствами того времени: Вильгельм давно провел электричество и поставил телефон.

Кроме того, часто на партию ската к бабушке и дедушке приходили тетя Джетти, сестра моей матери, и ее муж, дядя Адольф. Тетя Джетти была крепкой, энергичной женщиной. С тех пор как дядя вернулся с войны раненым и за содержание семьи отвечала в основном Джетти, главной в браке была однозначно она. Отца это забавляло: «Когда тетя Джетти чихает, дяде Адольфу разрешается пожелать ей здоровья». Мужчина же постепенно оправился от ранения, зрение вернулось, и скоро он смог опять работать портным.

Обе мои бабушки были очень набожными. Обе вели кошерное домашнее хозяйство. Мама тоже руководствовалась еврейскими законами питания еще некоторое время, в первую очередь, ради бабушек и дедушек, чтобы они могли у нас питаться.

Мясо всегда покупала у кошерного мясника, где оно было дороже, ведь животных резали сложным образом согласно предписаниям раввина. В двадцатые годы царила инфляция, и каждый полдень из магазина отца приезжал на велосипеде мальчик-посыльный и привозил маме что-то из уже полученных денег, чтобы она могла сходить за покупками. На следующий день эти деньги стоили бы уже гораздо меньше. Мама сразу бежала к мяснику, чтобы купить колбасу или мясо на вечер.

Однажды она стояла в магазине и наблюдала, как фургон остановился у дверей, выгружая мясо.

Возвращаясь домой, заметила, как тот же самый фургон стоит за углом перед лавкой некошерного мясника. Мама возмутилась: «Почему я должна платить больше, если кошерное мясо все равно лежит рядом с трефным?»

Так прекратило существование кошерное домашнее хозяйство родителей. С того момента у нас было все, что подавали к столу в нееврейских семьях. Мои бабушка и дедушка, однако, придерживались еврейских законов питания до последнего. Когда Гитлер пришел к власти и запретили резать скот по еврейскому ритуалу, они полностью отказались от мяса и питались строго по-вегетариански.

Когда я стала старше и поступила в еврейскую школу на Гроссе Хамбургер штрассе, все, что было связано с жизнью евреев и еврейскими праздниками, я посчитала очень красивым и интересным. В то время я была настроена на соблюдение еврейских канонов, может, даже больше, чем мама, и явно сильнее, чем отец, который мало заботился о соблюдении заповедей. В детстве родители воспитывали его в строгой религиозной манере. В какой-то момент он начал бунтовать против этого и отвергал все, что было связано с религией.

Во время недели на Песах различия между поколениями бабушек и дедушек и родителей становились особенно заметны. На этой неделе нельзя было есть обычный хлеб, только пресную мацу, которая напоминала о поспешном исходе евреев в пустыню.

Первый вечер всегда отмечался в доме дедушки Вильгельма и бабушки Адели. Ели мацу и яйца, сваренные вкрутую, которые окунали в соленую воду, символизировавшую слезы, пролитые евреями в пустыне.

Как самый младший ребенок, мой брат задавал традиционный вопрос: «Что отличает эту ночь от всех других?», – и дедушка Вильгельм читал Агаду[1].

А у нас дома эта неделя была не более кошерной, чем обычный день. Я единственная, кто еще пытался продемонстрировать верность заповедям. Однажды у нас даже было жаркое в горшочке с прекрасным соусом к нему. Я сидела за столом и смотрела, как отец макает в него хлеб. Во рту у меня пересохло. Я тоже любила так делать. Некоторое время удавалось сопротивляться, но в конце концов я взяла кусок хлеба и обмакнула его в соус. Как же это было вкусно! Благочестие мое недалеко ушло.

Бабушка Адель тоже очень хорошо готовила. Что подавалось к столу, зависело от того, «молочный» день или «мясной», – по законам кашрута молочные и мясные продукты строго разделены. В «мясные» на ужин готовили гусиное сало и сервелат, в «молочные» – рольмопсы под соусом ремулади, копченую камбалу. В пятницу вечером, в шаббат, она готовила традиционный ужин из супа, рыбы и курицы.

Каждое субботнее утро дедушка надевал цилиндр и отправлялся в синагогу на Линденштрассе, где богослужение было особенно торжественным, с органной музыкой, смешанным хором и мелодиями кантора Левандовски. Мы тоже ходили туда по большим праздникам.

Однако отмечали не только еврейские праздники. Декабрь означал для нас не только Хануку, Праздник огней, но и Рождественскую ночь.

По крайней мере, у дяди Пауля и тети Марты и их четырех детей на Лейбницштрассе каждый год устанавливали огромную, пышно украшенную рождественскую ель – «для курьеров-христиан», как официально сообщалось.

Дети получали в первый день красочные тарелки с орехами, конфетами и подарками. Мы называли это время «Рожднука».

Все Хехты были «весельчаками», щедрыми и общительными. В первую очередь зарекомендовал себя как настоящий жизнелюб мой дядя Бруно по прозвищу Брунхен: всегда элегантно одетый, с сигаретой в уголке рта, одна рука небрежно засунута в карман. Но любимым дядей был Пауль, муж Марты – полный и очень добродушный. Вместе с зятем Рихардом он владел мебельной фабрикой.

Когда началась инфляция, Пауль и Рихард купили на двоих загородное поместье на озере Шармютцельзее. В то время каждый пытался вложить деньги в недвижимость и другие постоянные величины. Дедушка Вильгельм приобрел дом в районе Панков, чтобы сдавать его в аренду.

Тем временем вся семья пользовалась любой возможностью, чтобы поехать на озеро Шармютцельзее. По выходным, на Пасху, на Троицу, во время летних каникул родителям и нам с братом отводились две комнаты с кухней в доме для прислуги на протяжении многих лет.

Когда в начале лета мы отправлялись в поместье на повозке с грузом чемоданов и горничной, казалось, нам больше никогда не придется возвращаться в город. Скучно на озере не было, ведь у нас с братом было девять дядей и две тети и, следовательно, множество двоюродных братьев и сестер, с которыми мы могли играть, плавать и совершать прогулки на лодках.

Поместье находилось на частной дороге, расположенной немного в стороне. Там был особняк, дом для прислуги, конюшни для лошадей по имени Паша и Лотта и кареты, чтобы их запрягать в нее. Кроме коров и свиней там находилась и большая птицеферма с собственным ветеринаром для кур, что произвело на нас, детей, большое впечатление. У поместья была своя пристань для купания с лодочным сараем и кабинами для переодевания.

Тропа к озеру проходила мимо утиного пруда и теннисных кортов. Потом пробиралась между фруктовыми садами, где осенью мама любила собирать падалицу, из которой варила компот и варенье. Еще там были клубничные грядки, живые изгороди из крыжовника, кусты красной и белой смородины. В теплицах росли помидоры и сорт роз, который выращивала тетя Марта и которым очень гордилась. Дети называли их «розы Маршаньель», потому что не поняли правильного названия: это были старомодные, плотно набитые, с дурманящим запахом золотисто-желтые чайные розы сорта «Маршал Ньель».

Причал внизу у озера уходил далеко в воду. Заканчивался солярием. Рядом с лодочным домиком, выкрашенным в белый цвет, находились две кабинки для переодевания: женская слева, мужская справа. Деревянные лестницы спускались в воду. В этом месте было настолько глубоко, что ребенок стоять там уже не мог.

Мама рано научила меня плавать. Брат тоже научился, когда был маленьким. Да и сама мама любила воду. Только папа не умел плавать.

Став постарше, мы играли в настольный теннис или ставили пластинки и танцевали под них, особенно свинг. Большинство моих двоюродных братьев и сестер были на несколько лет старше меня. Моего брата Ральфа, самого младшего, обычно не брали. Он часто находился один, был мягким мальчиком, который делал все спокойно и сосредоточенно. Дядя Пауль особенно любил его. Когда Ральф в очередной раз неспешно и размеренно прошелся по двору, заложив руки за спину, дядя Пауль почтительно произнес: «Смотрите! Вот идет господин управляющий!»

Но лето каждый раз подходило к концу, и мы ехали обратно в Берлин со всеми чемоданами и горничной. Начиналась школа. Не скажу, чтобы там мне нравилось, особенно когда в десять лет я перешла в среднюю школу еврейской общины на Гроссе Гамбургер штрассе. Это было в 1931 году. Тогда мы жили в районе Берлин-Митте. В этой школе мне сразу стало неуютно. Я с удовольствием училась бы в обычном лицее. Чуть позже, после прихода Гитлера к власти, я все равно не смогла бы больше учиться, ведь еврейским детям это было запрещено.

Особенно амбициозной ученицей я не была, хотя некоторые предметы мне нравились, а географию я даже любила. Самым приятным было путешествовать, водя пальцем по карте. Двумя другими любимыми предметами стали рукоделие и физкультура.

В возрасте четырех или пяти лет я уже ходила в спортивный клуб.

Сначала родители пытались отправить меня на занятия балетом в одну из танцевальных школ известной танцовщицы Мэри Вигман вместе с двоюродной сестрой Марион, дочерью моего дяди Курта Хехта и его жены-христианки Анны, но танцы мне не понравились. В конце концов я оказалась в еврейском гимнастическом клубе «Баркохба» и была счастлива. Моя специализация – легкая атлетика, прежде всего – бег на 100 метров и эстафета.

А вот Ральф любил ходить в школу. Он был асом в математике и лучшим в классе по многим предметам. Кроме того, был очень музыкален: учиться играть на скрипке начал в семь или восемь лет.

Чтобы он тоже немного занимался спортом, знакомый врач посоветовал маме отдать брата в какую-нибудь секцию. Доктор Кон был заядлым боксером и, увидев брата, посчитал, что Ральф должен обязательно учиться боксу. Так он стал членом еврейского боксерского клуба «Маккаби Берлин».

Четыре года, которые разделяли нас с Ральфом, были тогда для меня большой разницей. Мы редко делали что-нибудь вместе. Я много общалась с друзьями, Ральф оставался дома, упражнялся на скрипке и учился. Я любила его, конечно, но мало думала о нем. Если бы я знала, как мало у нас осталось времени, попыталась бы стать ближе. Так что могу сказать, что любила брата, но на самом деле не очень хорошо его знала.

Пытаюсь представить, каким бы он стал: как мужчина, как отец, как пожилой человек. Но всегда вижу перед собой мальчика в роговых очках с густыми черными волосами, медленно и с достоинством шагающего по двору поместья, скрестив руки за спиной.

Несколько лет назад у нас с Ральфом неожиданно появился старший брат: одна из сестер Гуши давно умерла, а когда умер и ее муж, младших детей – Эриха и Анни – отправили к родственникам. Анни поселилась у бабушки и дедушки, Эрих попал к нам после нескольких обходных маневров. Он был на семь лет старше меня и прожил в нашей семье много лет. Я сразу стала считать его старшим братом.

В начале 1933 года он покинул нас. Все время говорили: «Эрих в СДПГ[2]. Что именно это означало, я не знала, слова звучали таинственно и опасно. В январе он участвовал в драке во время демонстрации. Насколько я поняла, это были «нацисты». Больше всего на меня произвело впечатление, что Эрих был весь в синяках и с рваной раной на голове.

– Полиция меня не поймала, – сказал он, – повезло.

Что полиция могла хотеть от Эриха? Он сделал что-то плохое?

Несколько дней спустя брат собрал вещи, покинул нашу квартиру и отправился на Силезский вокзал – поехал в Биелитц в Верхней Силезии, совсем недалеко от Тешина, где жила его старшая сестра Хильда, которая к тому времени вышла замуж.

Возможно, он решил покинуть Берлин, предчувствуя, что произойдет в ближайшие несколько месяцев. Я даже не пыталась понять причину его ухода. Само это событие было для меня в равной степени непостижимо, как и все остальное, что еще ждало нас в том году. Мне было одиннадцать. Я не спрашивала, почему что-то произошло.

Вскоре к власти прорвались нацисты. Наша жизнь изменилась в корне. Только до того, как мы осознали, насколько действительно угрожающи эти изменения, прошло не много времени.

После появления Гитлера у власти начались проблемы в браке родителей. Мы, дети, многого не замечали. Они не спорили, не шумели, но что-то изменилось. Будто воздух в квартире стал более разреженным, и нам было трудно дышать. Это походило на приближающуюся грозу, когда первое, что ощущаешь, – усиливающееся давление в голове. Родители вообще больше не разговаривали друг с другом. И это было страшнее всего.

Разногласия усиливались по мере того, как ухудшалась политическая ситуация. В свои тринадцать лет я не могла точно сказать, что творилось снаружи, но чувствовала, как люди, которых мы знали, были более подавленными. В газетах писали о «евреях» то, что я не понимала.

Для нас с братом и то и другое было табу – кризис в браке родителей и Гитлер. Об одном дома вообще не говорили, о другом почти не говорили.

1 апреля 1933 года нацисты организовали первый бойкот еврейских предприятий. Позже последовал запрет на профессию для еврейских чиновников и государственных служащих. Отец работал не по найму, так что запрет на профессию нас не касался, нашему существованию пока ничего не угрожало.

Причин реагировать не было. Родители ждали и пытались продолжать жить нормально, насколько это возможно. Мы жили так, будто надеялись, что этот Гитлер просто снова исчезнет, в некотором смысле в одночасье, так же быстро, как и появился.