Корнекур оказался местом невзрачным. Сонный городок со своей церковью, кладбищем, зданием мэрии в стиле семидесятых, промзоной, общей с соседней коммуной, коттеджными поселками, растущими по периметру, как грибы после дождя, и так называемым центром, где кучковались привычные заведения: бар с тотализатором, пекарня, мясная лавка и агентство недвижимости, которым заправляли двое типчиков в пижонских свитерах.

Рождаемость здесь была невысокой, население старело – но муниципальный бюджет держался на уровне, в основном благодаря гигантским налогам, поступающим от расположенной неподалеку норвежской целлюлозной фабрики, название которой не мог выговорить никто из местных. Но процветание не отменяло ни того факта, что уже в первом туре всегда побеждал «Национальный фронт», ни привычки аборигенов обвинять во всех грехах «ясно кого». Задетое боковое зеркало могло вызвать реакцию, подпадающую под уголовку, а граффити, появившиеся на стенах, скажем, культурного центра, чуть ли не вели к крестовому походу. Так что у стойки «Единорога» – бистро с табачным киоском – завсегдатаи нередко выплескивали агрессию, правда, не выходившую за рамки «ля-ля». В теплую погоду они попивали на террасе «Оранжину», ноль-пять «Стеллы Артуа» и розé со льдом да скоблили полосочки на лотерейных билетах за обсуждением политики, скачек и притока эмигрантов. К пяти вечера подваливали маляры в робах с побелкой, вечно озабоченные коммерсанты, турки-строители, в жизни не видавшие официальных зарплат, – всем не терпелось принять на грудь, чтобы смыть с себя тяготы дня. Женщин было немного, в основном с кавалерами. Помимо этой непостоянной клиентуры при заведении обретались, наряду с тропическими растениями, великолепные пропойцы-завсегдатаи. Фотографии Лино Вентуры и Жака Бреля на стенах точнехонько передавали дух этого места.

Корнекур получил свое имя по названию прудов, разбросанных к северу от него, словно пригоршня монет, и тянувшихся несколько километров, украшая пейзаж кувшинками и тростником. В пасмурные дни их неподвижная поверхность напоминала лужицы ртути, по которым скользили облака и перелетные птицы – заморские гости. Эту территорию постоянно оккупировали рыбаки, чье незримое присутствие издалека выдавали диагонали спиннингов. Весной здесь появлялись подростки на горных великах и сотни семейств, выбравшихся на природу. Идеальное место для первой сигареты, поцелуев взасос тайком от посторонних, сборищ молодежи с выпивкой вокруг костра или прогулки с собакой.

Здесь обитало пятнадцать тысяч человек – среди клочков природы, заброшенных ферм, малоиспользуемых круговых развязок, рядом со стадионом, жалкого вида пунктом неотложной помощи и каналом, делившим городок надвое. В этой дыре три поколения одной семьи могли жить в двух улицах друг от друга. Ночью все было тихо, пусть местные легавые и носили пуленепробиваемые жилеты. Шествие на св. Николая в декабре и костры на св. Иоанна в июне раскачивали ритм размеренно текущего года. Летние периоды жарищи приводили в бешенство службы по уходу за пожилыми. Тут все знали друг друга в лицо. А мэр избирался беспартийный.

Собственно, с ним у Кристофа Маршаля и была назначена встреча. Он ежемесячно доставлял мэру сухой собачий корм – как минимум три мешка. Тот всю жизнь знал Кристофа и обращался к нему на «ты» – как и ко всей молодежи, родившейся и выросшей в округе. Кристоф же в ответ такого себе не позволял. Когда он парковался, то, из определенной субординации, специально выбрал место подальше от «рейндж-ровера» папаши Мюллера. А тот как раз вышел из дома в резиновых сапогах и кепке с логотипом.

– А, вот и ты! – воскликнул он и, приподняв кепку, почесал голову.

Кристоф в ответ лишь улыбнулся. Они обменялись рукопожатием, и мэр окинул Кристофа взглядом с головы до ног.

– Гляди-ка, никак на свадьбу собрался?

Кристоф был в белой рубашке и новых ботинках, что действительно придавало ему парадный вид. Папаша Мюллер решил, что подобный наряд намекает на романтическую встречу, и высказал свое одобрение, мол, верно, надо брать от жизни все. Каждое слово, слетавшее с его губ, громыхало тяжелым вогезским акцентом – Бюссан, Ле-Толи, Ла-Бресс, все места сурового климата, цветущих лугов и тягучих гласных. Не стоило, однако, принимать на веру эту маску простака. Мэр был богат, хитер и опасен. За свои пять сроков у власти он сумел обломать не одного выскочку-карьериста. Кристоф выслушал его, улыбаясь и не перебивая, а потом открыл багажник своей «Пежо-308».

– В этом месяце это ваш четвертый мешок.

– Серьезно?

– В подарок от фирмы.

– А, отлично! Я тебе помогу. Давай-ка отвезем весь груз в приют.

Пока мэр пошел на задний двор взять тачку, Кристоф позволил себе осмотреться. Рядом с основным домом на участке стоял другой, почти двойник, только меньше в пропорциях – там останавливались приятели хозяина, как правило, тоже охотники. Немного дальше располагался собачий приют – здание со свежей штукатуркой, а метрах в двухстах дальше начиналась линия леса, граница владений. Но вот вернулся папаша Мюллер, и они стали грузить мешки в тачку.

– Значит, дела сейчас идут неплохо?

– Да грех жаловаться.

– А что с катком?

– Все потихоньку улаживается.

– Мерзотно вышло… Больше я туда ни ногой. Просто воротит от всей этой истории.

– Да, неприятно.

– Не то слово!.. Весь стоящий народ свалил. Если так пойдет, тебя попросят вернуться.

– Не исключено, – отвечал Кристоф.

Мэр рассмеялся, и они двинулись вперед – Кристоф толкал тачку, а папаша Мюллер шел рядом своей фирменной танцующей походкой.

В соседнем Эпинале уже с полвека тянулась весьма уникальная история, связанная с хоккейной командой. В зависимости от того или иного сезона, то опускаясь до низшего дивизиона, то взлетая до элиты, клуб города неуклонно притягивал внимание, что приводило к редким успехам, порой к сокрушительным поражениям, ко взлетам и падениям, которые, впрочем, не отваживали преданных болельщиков. В игровой сезон трибуны ледовой арены были забиты на каждом матче. Чинуши в строгих пальто сидели вперемешку с семьями мал мала меньше, золотая молодежь бок о бок с беззубыми алкашами, поглощавшими у буфета литры пива с «Пиконом», бизнесмены – в своих ВИП-ложах, а фанаты, с лицами, раскрашенными в цвета команды, выстраивались в очередь часов с трех, чтобы занять лучшие места. Каток был настоящей утробой, в которой, как нигде, зарождалось единодушие горожан – в стылом воздухе, под отдававшийся эхом скрежет стали о лед. Две тысячи глаз, пригвожденных к черному пятнышку, скользящему со скоростью пятьдесят километров в час. Вся община собиралась вокруг овального ледяного пространства на целых два часа – в ожидании голов, скоростных маневров, жестких столкновений. Всех объединяла общая страсть.

– Тебя что, и впрямь просят вернуться?

– Ну, идут разговоры…

– И ты еще готов играть в твоем возрасте?

– Может быть…

Два года тому назад казалось, что клуб пришел в упадок из-за финансовых проблем, возникших в результате гиперамбициозной кадровой политики, приведшей к их взлету на вершину турнирной таблицы, а потом к полной катастрофе. После процедуры «судебного оздоровления» всех бешено дорогих чехов, словаков и прочих канадцев и след простыл. Игроки запаса теперь старались поддерживать этот тонущий корабль в доках второго дивизиона. Кристоф втайне думал, что он не против. Хоккейные годы были лучшими в его жизни.

– Возможно, тебе придется несладко, – продолжал мэр. – Ведь твоей сильной стороной всегда была скорость…

– Есть чем компенсировать. Новым опытом…

– И габаритами.

Папаша Мюллер метнул на Кристофа взгляд, полный злорадной издевки. Тот действительно сдал в последние годы. Образ жизни коммерсанта не слишком способствует поддержанию формы – эти бесконечные возлияния в ресторанах, разъезды за рулем по восемь часов в день. Сжав ручки тачки со всей силы, сорокалетний форвард выдавил из себя улыбку:

– Крепыши команде тоже пригодятся.

Папаша Мюллер тут же вспомнил о большом путешествии вместе с подростками и их родителями, много лет назад, на стажировку в Канаду.

– Ты помнишь тех монстров? – воскликнул он.

Еще бы Кристоф не помнил. Там в каждой команде был свой громила, защищавший менее накачанных, но более техничных игроков. Доля вышибалы была не из простых. Но для парней-выходцев из убогих деревень роль костолома оставалась единственным способом выбиться в люди. Кристоф до сих не мог забыть одного парня откуда-то из глуши Онтарио: уже в двадцать пять резцы у него были вставные, а в правой скуле стояла металлическая пластина. Перед каждым матчем бедняга молился на коленях в углу раздевалки. Но когда дело доходило до взбучки, он не колебался: тут же отбрасывал перчатки и бросался в самую гущу. В Америке некоторые вышибалы становились настоящими легендами. Запугивание противника было одним из правил, да и что говорить – добрая половина зрителей приходила на матчи именно ради этого, эмоциональной встряски, ради ощущения, что хотя бы на пару минут пространство игры становилось местом схватки не на жизнь, а на смерть.

– В любом случае, ты никогда не был быком, – заметил Мюллер. – А в сорокет поздновато этим баловаться…

– Как посмотреть, – ответил Кристоф.

Он не улыбнулся, но старикан все равно расхохотался, этакий хозяин жизни, весельчак, уже лет пятьдесят уверенный, что просек, как все устроено.

Приют встретил их коротким залпом лая, который Мюллер унял, лишь раз свистнув сквозь зубы. Зверюги тут же стихли, и слышен был лишь цокот их когтей по холодному бетону, звяканье ошейников да влажное дыхание от нетерпеливого хождения взад-вперед. В помещении содержалось с десяток гончих, каждая собака в своем вольере – стены в белой плитке, высоко под потолком зарешеченные окна; несмотря на въевшийся резкий запах, здесь царила чистота. Мужчины направились вглубь помещения, где стоял герметичный контейнер для корма, и принялись без лишних слов за работу: Мюллер взрезал мешок ножом, а Кристоф высыпал содержимое в контейнер. Потом он отряхнул одежду от крошек и достал из кармана счета и квитанцию.

– Будьте добры вашу подпись…

Папаша Мюллер по диагонали проглядел бумаги, потом, не поднимая глаз, велел Кристофу нагнуться. Тот подумал было, старик шутит, но нет, тот говорил на полном серьезе. Делать нечего, Кристоф нагнулся, уперевшись ладонями в колени, и стоял так, пока мэр подписывал документы у него на спине. А заканчивалась роспись двумя точками – довольно ощутимые уколы. И все это время одна псина, подойдя совсем близко и усевшись на задние лапы, глядела на него со слегка меланхоличным выражением своих блестящих глаз.

Несмотря на пережитое унижение, Кристоф не мог не высказать мэру свою признательность: было видно, что о животных здесь искренне заботятся – а это случается не так часто.

– Я за них отвечаю, что еще тебе сказать?

Мэр был явно растроган. Он снова почесал голову, на секунду сняв кепку, а потом сказал:

– Пойдем, покажу тебе одну прелесть.

Они вышли из ангара и двинулись в сторону леса. Уже издалека Кристоф разглядел два небольших строения, обнесенных забором с колючей проволокой поверху.

– Новые, да?

– Для себя любимого, – ответил старик, похлопав его по плечу.

Они зашагали по лугу под небом цвета грифельной доски, по которому лениво тянулись тучи, как бы намекая на возможность дождя. Вокруг них куда ни глянь раскинулись поля, совсем вдалеке отороченные серой грядой деревьев, а в воздухе густой собачий дух смешивался с не менее сочным ароматом почвы и вольного пространства. Они шли, пробуждая в высокой траве приятный шорох, интимный и почти убаюкивающий, словно колыбельная.

– Сейчас увидишь, – сказал Мюллер и отпер калитку.

Эти домики, в сущности, представляли собой немного более комфортабельные вольеры, возле которых стояли миски с водой и сухим кормом. Мужчины присели на корточки у входа, и, когда глаза привыкли к полумраку, Кристоф разглядел в глубине два пушистых комочка – силуэты прелестных щенков, спавших на клетчатых пледах.

– Кто это?

– Тибетские доги.

– Неужели!

– Говорю же. Идем ближе.

Снова присев, мужчины принялись гладить тяжеловесных зверенышей. Шерсть у них была нежнее шелка, а под ней быстро-быстро бились ретивые сердца. Воистину великолепные создания.

– Но где вы их раздобыли? В наших краях они большая редкость.

– Через испанский канал.

– Сколько?

– Две штуки каждый. Плюс перевозка. Их отец был чемпионом.

Кристоф присвистнул. В последнее время эта порода вдруг вошла в моду, и стоимость щенков с хорошей родословной взлетела до небес. Один был даже продан кому-то в Китае за миллион евро. Кристоф взглянул на часы.

– Второго могу оставить для тебя, – бросил мэр с самым серьезным видом.

Тут один из щенков встал на все четыре лапы, медленно повернулся вокруг себя и улегся снова, одарив их томным взглядом.

– Этого зовут Джамбо. Во взрослом возрасте обещает достичь веса в шестьдесят два кило.

– Красота – она и есть красота, – заметил Кристоф.

Животных он любил больше всего на свете. Ну и кроху-сына, конечно, кстати, немного напоминавшего щенка – те же наивные ухватки, то же первозданное, непосредственное восприятие жизни. Порой, наблюдая за ним, когда тот на диване смотрит телевизор в невообразимой позе, босоногий, вниз головой, Кристоф думал про себя: «Вот оно. Моя кровиночка, мой мальчик». После чего его охватывали мысли о будущем, о матери малыша, такие мучительные, что он не выдерживал и выбегал из комнаты.

– Но характер у зверюг не сахар, – продолжал папаша Мюллер. – Я никогда не встречал таких упрямых гадов. Для охраны лучше не найдешь. А ведь в итоге продам их какой-нибудь шлюхе на большом джипе.

– Я читал безумную историю, как один китаец купил такого вот щенка. Тот рос не по дням, а по часам. И жрал без остановки, в астрономических количествах. Пока в один прекрасный день не поднялся во весь рост на задние лапы. Тогда наконец до всех дошло.

Заводчик, нахмурив брови, повернулся к Кристофу в ожидании развязки. Вблизи на его лице можно было различить целую карту тончайших сосудов на щеках и на носу, от алых до багровых. И всегда невольно хотелось проследить путь одной из этих тропинок, найти его сквозь толщу кожи.

– Им продали медведя.

– Кроме шуток?

– Да клянусь вам.

Лицо заводчика вдруг озарилось совсем ребяческим выражением, и, хлопнув себя ладонью по колену, он воскликнул:

– А-а-а! Ну и кретины эти китаезы!

Непостижимая, бесчисленная орда, где-то там далеко, нация желтокожих, довольно неказистых, но пугающе работоспособных существ. Мюллер представил их в обнимку с медведями и страшно развеселился. История приняла в его воображении ясные и смешные очертания, словно сценка из комикса «Голубой лотос».

* * *

На обратной дороге к дому Кристоф снова взглянул на часы, а потом на небо, серое, пасмурное. К тому времени оно совсем отяжелело, и крупные капли начали унизывать тропинку перед папашей Мюллером, катившим пустую тачку. Кристоф дважды предложил свою помощь, мэр Корнекура отверг ее напрочь. Так они и брели, двое мужчин, помоложе и постарше, по заросшему дикими травами необъятному полю, два черных силуэта на фоне горизонта, раздавленные безмерностью небосвода. На полпути Мюллер, впрочем, решил передохнуть и промокнуть лицо носовым платком. Эта нагрузка на свежем воздухе пошла ему на пользу. Он весь раскраснелся, задышал полной грудью, глаза, несмотря на начинавшуюся катаракту, блестели. Кристоф вдруг задумался о его возрасте. Сколько он себя помнил, мэр был пожилым лысым местным царьком в нелепом костюме, богатым, но не кичливым, предельно расчетливым, из той породы коммерсантов, при которых наследники шелковые, а после как с цепи срываются.

Переведя дух, мэр поинтересовался, слышал ли Кристоф о последнем заседании муниципалитета.

– Краем уха. Мне отец пересказал.

– Эта Марина, похоже, долго не протянет.

– А-а…

Во время этого памятного заседания даме-заммэра по организации мероприятий и коммуникациям внезапно стало плохо, и ее пришлось отвезти в отделение неотложной помощи. Уже какое-то время в кулуарах мэрии шептались о ее постоянных недомоганиях, не раз наблюдали дрожь, резкую бледность. Однажды на показательном выступлении по твирлингу ей пришлось прервать свою речь прямо посередине и присесть с затуманенным взглядом под предлогом головокружения. Все эти симптомы вызвали слухи о различных диагнозах, насколько фантастические, насколько и «точные». Ей было всего шестьдесят два, что породило множество предположений из области метафизики, а также немало амбиций.

– Я тут подумал, это должно бы тебя заинтересовать, – заметил вскользь папаша Мюллер.

Кристоф вскинул брови:

– Меня?

– Ну да. Ты здесь свой парень. Люди тебя знают. И потом, твое имя ассоциируется в наших краях с приятными воспоминаниями.

Его густой акцент нагружал каждое слово привычной вескостью, убеждая и подчиняя своей воле. Кристоф задумался. В самом деле, он был довольно известен благодаря подвигам на льду. Финал 1993 года оказался навсегда запечатлен в сердцах горожан.

– Кроме того, твоя рожа будет суперски смотреться на предвыборных плакатах, – хохотнул мэр.

Кристоф опешил. Но все же улыбнулся. Он терпеть не мог такие дурацкие ситуации. Сколько он себя помнил, всегда уступал людям. Слово «нет» давалось ему с трудом.

– Так что? – не отставал мэр.

– Даже не знаю, что вам сказать.

– Говори «да», и все тут! Делов-то.

– Да я никогда такими вещами не занимался.

– Не бином Ньютона. Когда кто-то приходит к тебе с предложением, говоришь, это потрясающе! От социалистов держись подальше, а остальное по накатанной: «сосуществование», «демократия», «развитие региона», сам поймешь. Да, и всегда соглашаешься с любыми претензиями.

– Знаете, у меня нет на это времени, – сказал Кристоф.

Старик отвернулся и словно принюхался к поднявшемуся вдруг ветру, из-за него одежда теперь облепляла все тело.

– Ты всерьез намерен вернуться на лед? В твоем возрасте?

Кристоф низко наклонил голову и ничего не ответил. Он задумался. Никто просто не понимал. Ведь каждый матч вел к следующему, каждая цель порождала новую. Все это продолжало жить в нем, память тела, до самых костей. Многие представляют себе спортивную карьеру так: медали на стене плюс чувство гордости за достигнутое. Да все наоборот! Семь лет прошло, как он снял коньки, но до сих пор во сне его охватывало это чувство скольжения, восторг от клацанья шайбы в воротах, руки напряжены, мир вихрем вращается вокруг, публика орет. В плечах, в мышцах, особенно в руках, он как сейчас ощущал все эти автоматические, полузабытые движения. До того, что порой ему бывало почти больно.

Наконец он поднял голову и посмотрел мэру прямо в глаза.

– Уж простите. Не могу дать ответ прямо сейчас.

Папаша Мюллер пожал плечами и повел головой, как будто оценил шутку.

– Лады. В любом случае, мы к этому вернемся.

К радости Кристофа, у него в кармане завибрировал телефон. Звонил отец.

– Прошу прощения, я должен ответить. Я вас догоню.

И мэр Корнекура зашагал в одиночестве в сторону дома, постепенно уменьшаясь вместе со своей тачкой, а небо там, далеко, на горизонте, клонилось к земле.

– Алло.

На другом конце отец Кристофа с жаром затараторил. Обо всем сразу – о внуке, о том, который час, об учительнице, о других детях в школе. Кристоф прилежно слушал, прижав телефон ухом к плечу и наклонив голову, защищаясь от ветра. Несколько раз он произнес «да, да», пару раз «ладно» и пообещал перезвонить через пять минут. Наконец отец дал отбой, и Кристоф подошел к мэру, который ждал его, прислонившись спиной ко внедорожнику.

– Как там твой старик? Порядок?

– Да-да, спасибо.

– Передай ему от меня привет.

– Обязательно.

Они пожали друг другу руки. Папаша Мюллер сказал, что его предложение остается в силе. По крайней мере, на время. Кристоф поблагодарил его, обещал подумать. Уже отъезжая, он увидел в зеркале дальнего вида, что мэр стоит в той же позе и смотрит ему вслед, крепко упершись ногами в землю, неумолимый, как судья, даже хуже.

* * *

Первые капли упали на дорогу ровно в тот момент, когда Кристоф припарковался на обочине. Поставив машину на ручник, он взглянул на небо через лобовое стекло. И тут ливень хлынул, как падает театральный занавес, мгновенно скрыв весь пейзаж. Прежде чем перезвонить отцу, Кристоф сделал несколько неспешных затяжек электронной сигаретой.

– Пап, алло!

– Ты пытался мне перезвонить?

– Я сейчас тебе перезваниваю.

– А я тут сгонял и забрал мальца из школы.

– Что случилось?

– Да все то же. Мелкие паршивцы достают.

– Что они ему сделали?

– Не знаю. Он плакал всю дорогу.

– Наваляли?

– Не знаю. В общем, он больше не хочет туда ходить.

– Ты спросил его, в чем дело?

– Он не рассказывает.

– Я еще раз попробую поговорить с его классной.

– Да ты уже ходил к ней. И никакого толку.

– Тогда чего ты от меня хочешь?

– Это твой сын. И если ты пас, за дело возьмусь я.

Теперь уже нельзя было различить предметы снаружи – только слышалась барабанная дробь дождя по капоту. Кристоф почувствовал, как у него задрожало правое веко, и прикоснулся двумя пальцами к малюсенькому шраму под самым глазом: это место потеряло чувствительность после одного неудачного столкновения.

– Есть там один гаденыш, – продолжал отец. – В красных кроссовках. Если он не отстанет, я его подкараулю, и тогда пусть пеняет на себя.

– Дай мне Габриэля, прошу тебя, – сказал Кристоф.

Пара секунд, и он услышал тонкий, слегка шепелявый голосок.

– Алло.

– Привет, зайка! Как дела?

– Все хорошо.

– Как в школе?

– Хорошо.

– Деда говорит, ты плакал.

– Чуть-чуть.

– К тебе пристают, да?

Мальчик не ответил, и Кристоф снова ощутил острое одиночество, сидя в машине под глухое раскатистое эхо дождя. Он снова присосался к сигарете, да так остервенело, что в груди обожгло.

– Ты справишься?

– Да, – тонкий голосок на другом конце.

– Ладно… Дашь мне деду, хорошо?

Кристоф мигнуть не успел, как отец уже схватил телефон.

– Ты сегодня поздно вернешься?

– Да, задержусь.

– Примерно во сколько?

– Думаю, к полуночи. Ты же знаешь, я говорил. У нас встреча с его матерью.

– А этой что еще понадобилось? – пробурчал старик.

– Да ничего. Надо обговорить кое-что, насчет каникул, все такое.

– Ладно. Я тогда пожарю пончики. С черничным вареньем. Отличный способ поднять настроение.

– Хорошо… Постараюсь вернуться поскорее.

– Ну ладно, счастливо тебе. Не скучай.

– Скажешь тоже…

Может, ему следовало все же заглянуть домой перед встречей с Чарли. С тех пор как они расстались, он жил у отца, вместе с сыном, когда была его очередь. Но одна мысль о том, чтобы оказаться в этом огромном, плохо отапливаемом сарае, со специфическим запахом старости и ветоши, представляя, как придется слушать доносящиеся из гостиной дебильные новости с BFM и наблюдать парад тапок у входа, отбила у него такую охоту.

Кристоф поехал дальше, прокручивая в голове одни и те же мысли, машинально затягиваясь сигаретой. Всю жизнь он будто сидел на двух стульях. В детстве служил своего рода буфером между отцом и матерью. Потом возникали другие дилеммы века: спорт или учеба, Чарли или Шарлотта Брассар, а теперь вот это, ледяная пропасть между его отцом и матерью мальчика, которая стала еще глубже, когда она объявила о своем намерении переехать.

– Только через мой труп, – предупредил отец.

Кристоф помнил эту сцену как наяву. Старик смотрел телек. По кабельному каналу показывали передачу, в которой бригада мастеров якобы ремонтировала дом снизу доверху почти задаром. Отец не удосужился даже отвести взгляд от экрана.

– Я вообще не понимаю, как ты ей позволяешь такое говорить.

Просто фантастика, как ладили эти двое, отец и внук. Если вечером Габриэль не хотел вовремя ложиться, Кристоф всегда мог рассчитывать на поддержку деда, и не раз случалось, что они так и засыпали на диване вместе – мальчик с румяными щечками и храпящий старик. Кристоф даже представить не мог, на что окажется способен отец, если кто-то посмеет отобрать у него мальчика.

Кристоф подъехал к Марко́ в шесть с небольшим. Они дружили сто лет, и тот тоже жил в родительском доме, но сам по себе – отец его умер, а мать находилась в доме престарелых. Строение стояло на отшибе, километрах в десяти от шоссе, в месте, которое и деревней не назовешь, не то что городом. Участки здесь некогда стоили гроши, и его родителям повезло построить дом своей мечты за вполне вменяемые деньги. Десять соток земли, два этажа, три спальни, две ванные комнаты. Когда Марко был в ударе, он даже поговаривал, не вырыть ли бассейн.

Что ни говори, друзьям здесь всегда были рады. Буфет, набитый солеными хрустяшками, и бочка с холодным пивом в подвале тому подтверждение. И если обычно время приезда назначалось, то, кто когда отчалит, предсказать было сложнее.

– Надо же! – воскликнул хозяин поместья, отпирая ворота. – Какими судьбами?

Марко был великан с душой ребенка: такие уже в пятнадцать весят под сотню, но у них напрочь отсутствует соответствующий внешности темперамент. От одного взгляда на его добродушную физиономию в обрамлении кудрей Кристофа отпустило.

– Просто проезжал мимо и увидел твою тачку.

– Время аперитива, – заметил Марко.

– Да я ненадолго.

– Ты же только приехал.

– Ты один?

– Ну да.

Марко зарабатывал как шофер санитарной легковушки – колесил по дорогам за рулем белого «Пассата» с двумя синими звездами по бокам на максимальной скорости под музон Fun Radio в магнитоле. Круглый год он возил пациентов с почечной недостаточностью, лейкозников да стариков-диабетиков, нуждавшихся в высокотехнологичной помощи, в университетскую клинику Нанси. Он знал каждый клочок местных дорог, все самые дешевые заправки, все места, где висели радары. За все годы карьеры лишь один штрафной балл. И ни малейшего аварии с 2007 года.

– Что будешь пить?

– Ничего. Что и ты.

Друзья прошли через кухню, в которой ничто не менялось с тех пор, как ее обустроила мать Марко. На буфетном шкафу красовалась картина в наивном духе, изображавшая двух лесорубов у саней на склоне горы. На столе – ворох счетов и каталоги «Даксон».

– Пойдем-ка во двор, я приладил одну штуковину – ты офигеешь.

– Продрогнем же к чертям.

– Да ладно, пошли.

Марко взял из холодильника два пива, прихватил фисташек, и они вышли на террасу, защищенную от ветра идущим поверху балконом. Там Марко установил два вертикальных обогревателя-зонта и новую садовую мебель. Он включил агрегаты – и друзья словно перенеслись в Бразилию.

– Ну и жарень, а? – воскликнул здоровяк, светясь от счастья. – С этой штуковиной при желании и на Рождество можно барбекю забацать.

– Ну ты дебил, – сказал Кристоф сквозь смех и затянулся электронкой. – Жрет небось немерено.

Марко причмокнул – другой пожал бы плечами, – и они уселись на пластиковые стулья.

– Будем.

– За тебя, малыш.

Оба сделали по большому глотку пива и какое-то время просидели ничего не говоря, наслаждаясь теплом и тишиной. Потом Марко поднялся и включил фонари – они осветили лужайку, пышные кроны деревьев, а в нескольких метрах стала видна натянутая веревка с висящими на ней прищепками.

– Зырь сюда!

Марко притащил стоявший в углу карабин с пневматикой и прижал к плечу. Раздался тихий глухой щелчок – и одна из прищепок быстро-быстро завращалась на месте.

– А-а, зашибись! – заорал в восторге Кристоф. Он отставил свое пиво, захотев тут же попробовать.

– Видал?

– Слушай, это же идея века!

Марко просиял. Он преломил карабин и, вставив новую пульку, передал его Кристофу. Тому понадобилось три выстрела, прежде чем удалось сбить с веревки одну прищепку, которая упала на траву к другим жертвам. Очевидно, Марко не первый день так развлекался.

– Как ты до этого додумался?

– Нашел в подвале карабин братишки. Честно, такой релакс после работы.

– Просто мечта.

И они продолжили охоту, стреляя по очереди; выпили еще по пиву, изредка обмениваясь репликами, в общем, веселились, как подростки. Они ведь знали друг друга со средней школы, и этот вайб ощущался до сих пор. Когда Себ Марколини очутился в их школе им. Луизы Мишель, Кристоф уже был салагой в команде, и именно он уговорил новенького пойти в хоккей. Однако в семье Марколини было трое пацанов, а жили все на одну зарплату отца – чернорабочего в детском саду где-то в центре города. Так что это родители Кристофа подкинули им деньжат на снаряжение для маленького Марко. Конечно, самое бюджетное, от «Арти», но это положило начало дружбе мальчишек.

Позже Марколини выиграли завидный куш в лотерею, почти семь тысяч франков – на зависть окружающим, да еще угодили на первую полосу местной газеты. Эта сумма и позволила им построить дом, где Марко жил всю жизнь, и, помимо прочего, выплатить долг Маршáлям. Правда, позже отец Марко чуть не ударился во все тяжкие – купил «Шевроле» и зачастил в бары с хостес, где у него вошло в привычку ежедневно угощать на круг новых дружков. Очень скоро его погнали из садика, и жизнь его закончилась в новогоднюю ночь на дне кювета. Мать же Марко, чудом выжившая в той аварии, с тех пор больше не доверяла ни государственным лотереям, ни мощным тачкам.

В общем, поскольку в команде молодняка было уже двое Себастьянов (Мадани и Кокар), то новичка стали называть Марко, и это имя к нему прилипло. Что касается игры, он неизменно показывал себя столь медлительным и неуклюжим, что, несмотря на свои габариты, был не способен напугать кого бы то ни было. Но он обладал веселым нравом и умел растормошить всю команду, в автобусе или после матча. Сейчас, двадцать лет спустя, он играл на бас-барабанах в «Каннибалах», группе при местном клубе болельщиков. Существовал и третий член их компании, Грег, тоже бывший хоккеист и школьный дружбан. Троица обязательно собиралась хотя бы раз в неделю.

– Есть! – воскликнул Кристоф и передал карабин Марко.

И отошел посмотреть время.

– Ох, мне пора. У меня встреча с Чарли.

– Вот засада.

– Не, на этот раз обсудим мелочевку.

– Теперь ясно, чего ты так вырядился.

Марко тоже особо не жаловал Чарли. Он вообще недолюбливал девчонок своих друзей. А для него самого все эти чувства оставались большой загадкой. Одно время вроде появилась у него медсестричка из соседнего городка, Мерт и Мозель. Но очень скоро невеста переквалифицировалась в добрую подругу, которой не в лом помочь. Марко то стриг ей газон, то одалживал грузовичок, чтобы привезти шкаф из «Икеи». Прочее оставалось за завесой.

Когда Кристоф с Грегом обсуждали Марко вдвоем, то придумывали ему тайную личную жизнь. Так что нередко тот или другой мог брякнуть «Позвоню нашему гомику Марко, и встретимся у меня» или «Как там поживает наш качок-педрила?», что никак не сказывалось на их общении. Друзья могли заскочить друг к другу без предупреждения, ненадолго и без повода, тяпнуть по стакану, потрепаться о спорте или работе, о семье или о прошлом, иногда о новостях. Очень редко о политике. По пятницам аперитивы частенько затягивались. И вот уже глубокой ночью в пьяной эйфории могло прозвучать имя некой девицы, всплыть болезненное воспоминание или отголосок смутной надежды. Но любовь всегда оставалась табу, запрятанным глубоко внутри, невыразимым на словах.

– И где вы встречаетесь?

– В «Синих мельницах», рядом с боулингом.

– Странное место.

– Это ее выбор.

– Надо же, там недорого.

– Ну да, хотя лишняя двадцатка меня не разорит.

Кристофу не хотелось уезжать. Он бы выпил еще пивка, на дорожку. Но Марко решительно выключил «зонты» и фонари. Лужайка погрузилась во тьму.

– Ну, бывай, – сказал он.

– Ага.

Друзья на пару минут остановились в прихожей перед шкафчиком с оловянными солдатиками отца Марко. Тот как-то увидел по телевизору рекламу от издательства «Атла́с», купил три первых выпуска журнала, а потом пошло-поехало. Гренадеры, егеря, гусары, драгуны – даже император собственной персоной, все были здесь и стояли прямехонько, отлитые во всех деталях, при пушечках, с безобразно аляпистыми лицами и разноцветными плюмажами – одновременно забавные и внушительные. Лет в пятнадцать, покуривая в комнате старших, наша троица угорала над этой коллекцией.

Марко спросил:

– Ну что, ты наконец позвонил тренеру?

– Не, пока не собрался.

– Какого…

– Да понимаешь, я совсем не уверен, что найду время на тренировки. Я и так по горло занят, пацан, работа.

– Рассказывай, – усмехнулся Марко.

Кристоф и сам улыбнулся. Оба как сейчас помнили матчи в дикой глуши и вечеринки в дешевых гостиницах Нанта и Шамони, особый мандраж, который они испытывали в раздевалке перед началом матча – пятнадцать парней в спецназовской амуниции, сидящих по скамьям, сердце рвется из груди. С трибун доносится неясный гул толпы. Ну что же, ребятки, на выход. Ничто не сравнится с этим возбуждением.

– Ну лады, я погнал, пока.

– Покеда.

Они обнялись, и Марко пожелал ему удачи.

– Не говори…

Перед тем как тронуться с места, Кристоф немного посидел в машине с опущенным стеклом, куря электронку и наслаждаясь покоем, темнотой, вечерним воздухом, еще тяжелым от остатков влаги. В небе помигивал далекий огонек – это была башня целлюлозного завода, градообразующего предприятия Корнекура. Там как раз работал Грег. По прошествии многих лет ему удалось-таки избраться в заводской комитет. Компания «Норске Тре» несколько раз пыталась его уволить на том основании, что он проводит время, отведенное на общественную деятельность, в баре. Грег обожал рассказывать потешные истории об официальных письмах с приглашениями на общее собрание – его это дико забавляло. Беспечность Грега могла показаться довольно парадоксальной, учитывая его образ жизни: холостяк, весь в долгах, даже водительских прав нет. На прошлый Новый год он явился в деловом костюме и ковбойских сапогах, притащив три бутылки шампанского Mumm. Учитывая состояние его финансов, это было сродни самоубийству. Но Грегу словно море по колено. Его отец умер молодым, диабетик, уплетавший сладости тоннами. Сам он пил как не в себя и выкуривал по две пачки «Кэмел» в день. Не стоит принимать жизнь слишком всерьез.

Наконец Кристоф решил двинуться в путь. Он поискал по частотам песню для настроения. Было классно колесить вот так по до боли знакомым улицам родного города, где он родился, вырос и уже начинал стареть, под аккомпанемент одного из средней паршивости ретровых хитов, крутившихся по радио. Улицы уже опустели, дорогу освещали фонари, и постепенно его охватывали сильные чувства – их часто пробуждают в нас слова песен, что мы помним с детства. И он с готовностью отдался ностальгии. Джонни Холлидей, которого он всегда презирал, теперь брал его за душу. Он пел об ударах судьбы, о людях с разбитым сердцем, о городе и одиночестве. О давно минувшем. Одна рука на руле, в другой сигарета – Кристоф размышлял о жизни, оставшись один на один с воспоминаниями. Остановки, на которых он провел полдетства, маясь в ожидании школьного автобуса. Сама старая школа, ларьки с кебабами на каждом углу, вот ледовая арена, где он знавал лучшие моменты своей жизни, места, откуда он любил плеваться в Монт, разбавляя тоску. Бары-тотализаторы, «Макдональдсы», за ними – заброшенные теннисные корты, темная пропасть бассейна, медленное скольжение к пригородным районам, в поля, запустенье.

В тот вечер его зацепила песня «Озера Коннемары», и он как наяву увидел свою мать в цветастом фартуке воскресным утром – она чистила горох, по радио пел Сарду, маленький Кристоф рисовал крепость, а за окном цвела весна. Позже была свадьба кузины, и его стошнило позади местного банкетного зала, с боевой повязкой из галстука на голове, о эти дивные краски земли озер и рек. Отец тогда забрал его на рассвете и сказал, пока они стояли на красном: «Ты как на американских горках прокатился». А в двадцать – снова там-та-да-да-да-дам в ночном клубе где-тона окраине Шарма, бесконечные «Мальборо» и Чарли в дымчатом мигании розовых и синих огней, а потом колючий холод на парковке и жутковатый путь домой по скоростному шоссе. Прошло еще десять лет – семь утра, какое-то бистро, приглушенный голос певца по радио, он пьет за стойкой кофе: глаза давит от усталости, а в голове одна мысль, откуда взять сил, чтобы начать проживать этот новый день. И вот недавно: ему уже сорок, и, отвезя сына к его матери, он слышит где-то там на озерах: «Пью за всех живых!..» И он снова за рулем, один как перст, и понятия не имеет ни где будет ужинать, ни с кем, надо же, к чему все свелось: он, уже лысеющий, в тесно охватившей живот рубашке вдруг поражен этой стариковской мудростью, внезапно, под влиянием песенки, пафосной, что твой рекламный слоган, на сиденье машины, которая даже не его. Кристоф думает о девушке, которую когда-то желал заполучить любой ценой, а потом сам же и бросил. О мальчугане, смысле его жизни, на которого вечно не находилось достаточно времени. Его охватило ощущение утраты, никчемности, невозможности ничего вернуть. Однако надо было жить дальше и надеяться вопреки обратному отсчету и первым седым волосам. Все непременно наладится. Ведь им обещали.