Стивен не мог позволить дурным людям творить зло, подвергая опасности жителей дома на Бёрлингтон-сквер. Чтобы уберечь их, он должен был немедленно уехать и начать все заново на новом месте, в каком-нибудь другом крупном городе, например в Манчестере, где можно было бы затеряться, но при этом продолжать работать. Как ни жаль было времени, впустую потраченного на тщательную подготовку, Стивен понимал, что отступление неизбежно.

Он не сомневался, что будет искренне скучать по Агнес и Александру, и это было весьма неожиданно. Хотя чему тут удивляться: ведь эти люди проявили по отношению к Стивену доброту и пробудили в его сердце сострадание. Покупка цветов для Агнес и Джемаймы доставила ему необъяснимую радость, как и явное удовольствие, которое испытывал Александр от общения с ним. Эти чувства – вдохновение от бесед со стариком, ком в горле, когда домовладелица похлопывала его по руке, и даже нежная забота Джемаймы – были для Томпсона в новинку, а ведь, покинув дом на Бёрлингтон-сквер, он навеки их лишится. Но, как бы то ни было, выбора нет: он просто обязан уйти.

Стивен начал собирать свои скромные пожитки и решил незаметно исчезнуть в воскресенье ночью. Так, говорил он себе, будет гораздо проще, чем придумывать оправдание внезапному отъезду; но истинная причина заключалась в том, что прощание могло оказаться слишком тяжелым. Однако он должен был еще раз увидеться с Александром, пусть даже тот и не знал, что их встреча окажется последней.

– Так, значит, на самом деле на вас напали грабители? – проговорил Александр, когда они слушали на граммофоне концерт классической музыки. – Вы на прошлой неделе сказали, что якобы вам в глаз угодил мяч для крикета, а теперь выясняется, что все было иначе.

Прихожане в церкви тоже интересовались, откуда взялся фингал под глазом, и Стивен отвечал им то же самое: мальчишка на поле неосторожно запустил мяч.

Томпсон вздохнул, понимая, что должен сообщить старику хотя бы долю правды, и подозревая, что тот уже знает больше, чем кажется.

– Ну да, на меня напали. Двое мужчин подстерегли меня недалеко от дома и забрали все, даже карманные часы. Но я попросил мисс Хамфрис никому об этом не рассказывать. – Нетрудно было догадаться, откуда польский джентльмен узнал правду. – Слишком стыдно признаваться, что я не сумел защититься.

– Неужели у полиции нет никаких зацепок? – спросил Александр. – Наверняка это члены какой-нибудь банды. Они превращаются в настоящее бедствие: запугивают лавочников и содержат игорные притоны.

– Я не заявлял в полицию, – ответил Стивен. – Не хочу, чтобы в банке узнали.

– Мисс Хамфрис сказала, что у вас была при себе немалая сумма?

– Все произошло из-за моей собственной глупости. Наверное, я проявил неосторожность, когда убирал деньги в карман. За мной проследили от пивной, где я поужинал после тяжелого рабочего дня. Подкараулили в темном переулке и избили. Думаю, стоит возблагодарить судьбу за то, что все не обернулось еще хуже.

Стивен замолчал, вспоминая слова Агнес. А вдруг лучшие времена и правда близко? Может, стоит быть откровенным с новым другом и рассказать тому о своих обстоятельствах? Если уж он все равно собрался бежать, терять было нечего.

Томпсон с трудом сглотнул и признался:

– Если уж говорить начистоту, мое финансовое положение далеко от благополучия. После войны мне пришлось очень туго. Я получил место клерка в банке только благодаря одному человеку, которому когда-то помог. Потеря денег – страшный удар для меня.

– Да, мы с мисс Хамфрис подозревали нечто в этом роде. Вас выдала одежда, немного поношенная и старомодная.

Ну надо же! Стивен думал, что сумел всех провести, а эта проницательная парочка, оказывается, давно поняла, что дела его обстояли не так радужно, как он пытался показать окружающим. Однако же… осознание того, что Стивен не столь удачлив и в его жизни есть доля притворства, почему-то лишь еще больше располагало к нему и Агнес, и Александра. Воистину, люди странные создания.

– Я хочу, чтобы вы это взяли, – проговорил вдруг мистер Горски, протягивая ему плотный кремовый конверт.

Стивен приоткрыл клапан и вытащил целую пачку черно-белых банкнот. Он уставился на них, разинув рот, потрясенный до глубины души. Прокручивая в голове различные сценарии, он даже в самых смелых мечтах не представлял себе ничего подобного.

Александр заметил его изумление.

– Мисс Хамфрис сказала, что при вас была крупная сумма. Этого хватит?

Стивен окинул взглядом пачку купюр, не в силах осмыслить поступок старика. Все в доме относились к нему с такой добротой, что это было почти невыносимо.

– Я не могу принять от вас деньги, – пробормотал он, и сам не веря, что эти слова слетают с его уст.

Очарование Бёрлингтон-сквер действовало на него слишком сильно.

– Вздор. Я понимаю, что гордость не позволяет. Но у вас есть приличная работа, и я знаю, что вы – парень надежный. Мне эти деньги без надобности, и я не могу смотреть, как хороший человек страдает оттого, что какие-то подонки силой отобрали у него честный заработок. Вы были очень щедры в мой день рождения и взяли все расходы на себя. – Александр пожал плечами. – Теперь моя очередь отплатить вам за добро. Потом вернете, если захотите. Но, если честно, мне все равно, увижу ли я эти деньги снова. Добрые дела не забываются.

Стивен был потрясен: он никак не ожидал такой щедрости после столь короткого знакомства. Агнес оказалась совершенно права, называя мистера Горски лучшим из людей. Может, Бог и правда существует и, видя, как отчаянно Стивен старается встать на ноги, вознаградил его за заботу об Александре.

– У меня просто нет слов, чтобы отблагодарить вас. И я непременно верну все, до последнего пенни, как только мои дела наладятся. Даю слово.

– Это ваш выбор, но, по-моему, вы уже отплатили мне временем и дружбой. Для одинокого старика это дороже денег. Насколько я знаю, у меня не осталось родни, поэтому давайте выпьем за дружбу. Ведь это почти то же самое, что и родство, верно? – И старик выразительно указал на буфет.

Стивен встал, налил им обоим по бокалу портвейна и вернулся к Александру. Мгновение назад он обдумывал ночной побег, его сердце сжималось от осознания необходимости искать себе новое жилье, сочинять очередную биографию и начинать все заново. А теперь его проблемы чудесным образом разрешились потому лишь, что он проявил немного доброты и участия к старику.

– Вы даже не представляете, – продолжал между тем Александр, – что сделали для меня. Признаюсь, в последнее время меня посещали очень мрачные мысли: я даже подумывал, что день рождения может стать подходящим моментом, чтобы уйти. А теперь я снова обрел друзей и смысл жизни.

Стивен понял, что сейчас самое время рассказать свою историю. Прежде он думал, что еще рано, да и риск слишком велик, но Александр оказался не менее сентиментальным, чем Агнес.

– За дружбу, – провозгласил он, чокаясь со стариком. – Ведь у меня, как и у вас, нет семьи, поэтому ваша дружба значит для меня не меньше. – Он прочистил горло. – Как вы знаете, я подкидыш. Почему меня бросили во младенчестве? Этого я никогда не узнаю. Понятия не имею, кто мои родители и откуда я родом. А то, что меня нашли именно под Рождество, придает истории особую горечь…

Бокал Александра застыл в воздухе, портвейн задрожал в его трясущейся руке. На лице старика отразилось смятение.

Стивен нахмурился и продолжил:

– Ну да, я подкидыш, как это ни печально. Я изо всех сил старался не пробуждать у вас воспоминаний о потерянном сыне и не желал уронить себя в ваших глазах, но при этом всегда был честен насчет своего происхождения. Довольно странное совпадение, но, с другой стороны, нас ведь таких много.

– Под Рождество, вы сказали? – переспросил старик.

– Да. Скорее всего, я появился на свет на день-два раньше, но меня оставили на пороге богатого лондонского дома как раз под Рождество. – Стивен невесело усмехнулся. – Детские приюты всегда переполнены, ведь каждую неделю рождаются сотни внебрачных детей. Возможно, мать не захотела отдавать меня в приют, зная, что младенцы там мрут как мухи, и понадеялась, что сумеет устроить мою судьбу лучше. Мне нравится так думать, хотя моя жизнь сложилась не так, как она, вероятно, мечтала.

Александр по-прежнему смотрел на собеседника, разинув рот. Бокал с нетронутым портвейном покоился у него на коленях, но старик подался вперед, словно боясь пропустить хоть слово.

– Позвольте спросить, а сообщили ли вам какие-либо подробности?

Стивен потер лоб и опустился в кресло, в котором сидел всегда, когда навещал соседа.

– Об этом трудно говорить. Простите мое волнение, но мне известно очень немного. Только то, что меня подбросили на порог одного из лондонских домов под Рождество, а родился я, скорее всего, за день-два до этого. При мне не было ничего, что помогло бы установить личность родителей. Считалось, что меня оставила мать. Если в одеяльце и был какой-то знак вроде медальона, мне об этом никогда не говорили – он мог легко затеряться или быть украден. Ни о какой записке мне также не известно. Насколько я знаю, имени мне тоже не дали.

Александр волновался все больше, ерзая в кресле. Выражение его лица не позволяло понять, что он чувствует.

– А в каком году вы родились? – Голос старика дрожал и был едва слышен.

– В одна тысяча восемьсот семьдесят седьмом. Мне скоро исполнится пятьдесят, – ответил Стивен и поспешил продолжить рассказ: – Если моя мать надеялась, что меня усыновят богатые владельцы особняка, то глубоко ошиблась. Им и в голову не пришло брать ребенка неизвестного происхождения, но, по крайней мере, они пристроили меня в приемную семью. В январе я обрел приют в сельской местности, в Хартфордшире, в доме одной бездетной фермерской пары. Полагаю, они взяли меня в надежде получить помощника по хозяйству, ну и чтобы было кому оставить в наследство землю. Они не были особенно ласковыми, но и чрезмерной жестокости не проявляли. Если бы не вмешалась судьба, я, вероятно, жил бы вполне сносно.

Стивен вздохнул и сделал быстрый глоток портвейна: от долгих разговоров пересохло во рту.

– Видите ли, когда мне исполнилось пять лет, моя приемная мать неожиданно забеременела, хотя врачи и полагали, что это невозможно, и родила мальчика. И я вдруг оказался лишним. Мне постоянно напоминали, что я подкидыш, и с годами мое положение стало невыносимым. Мой названый брат откровенно ненавидел меня, и в конце концов я оборвал с ними все связи. С тех пор я сам прокладываю себе путь в жизни и, к счастью, сумел построить карьеру благодаря любви к цифрам.

К этому моменту Александр уже открыто плакал. Его рука потянулась вперед, словно он хотел прикоснуться к Стивену.

– Что случилось? Я вас чем-то огорчил? Что я такого сказал? – Стивен поставил бокал на столик и опустился на колени у ног друга.

Рука Александра легла ему на плечо, дыхание сбилось, а морщинистое лицо утратило краски. Неужели сердечный приступ? На мгновение Стивен запаниковал. Неужели он по глупости погубил старика своим рассказом?

– То, что вы говорите, мой мальчик, настолько невероятно, что я едва могу поверить собственным ушам. Алина последовала за мной в Англию, не зная, что я к тому времени уже перебрался в Париж, но ребенок родился на месяц раньше срока, и она произвела его на свет в одиночестве, а потом оставила на ступенях богатого лондонского особняка. После чего успела написать Эрне последнее письмо, в котором призналась сестре во всем и сообщила, что надежды больше нет. Вскоре она умерла в дешевом пансионе в Степни. А мальчик… мой сын… судьба его осталась неизвестной. Алина не назвала в письме адрес дома, куда подкинула младенца. Знаю лишь, что все это случилось под Рождество одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года.