В нижней части пузатого комода, стоявшего в комнатах Агнес, имелся глубокий ящик, который она открывала редко, хотя и частенько вспоминала о его содержимом. Там хранилась детская одежда Дафны: множество белых хлопчатобумажных распашонок и платьиц, набор кружевных чепчиков и – среди прочего – крошечная пара мягких розовых пинеток.

– Теперь наша маленькая семья полностью укомплектована, – пошутил отец, передавая двенадцатилетней дочери сверток с новорожденной сестренкой, аж покрасневшей от крика.

Мамочка выглядела неважно, но улыбнулась детям и крепко сжала руку мужа. Они долго еще в тот день сидели все вместе на большой двуспальной кровати, обсуждая планы на будущее и гадая, какой вырастет маленькая Дафна.

Поздний ребенок был долгожданным чудом и – со слов бабушки по отцу – даром милосердного Господа. Мать никогда не теряла надежды снова зачать, хотя такие вещи не обсуждали открыто, особенно в присутствии девочки. Молодая миссис Хамфрис всегда была болезненной женщиной – даже рождение Агнес далось ей с трудом. Но у милосердного Бога были свои замыслы: идеальная семья Томаса Хамфриса просуществовала всего пять коротких дней – после чего жена его умерла, так и не оправившись после родов.

Таков уж был порядок вещей: чтобы дать жизнь новому существу, женщины часто жертвовали своей собственной. В детские годы Агнес высокая смертность среди младенцев и гибель рожениц были обычным делом. Даже в ее молитвеннике чин благословения новоиспеченных матерей начинался со слов благодарности за «благополучное разрешение от бремени и избавление от великих опасностей родов». После войны многое улучшилось, но не сразу, а постепенно. Рождение детей по-прежнему было сопряжено с риском.

Когда Дафна выросла из одежды для младенцев, Агнес сохранила на память ее детские вещи, переложив их в ящик комода в гостевой комнате. Отец девочек, красивый мужчина и уважаемый коммерсант, даже в свои пятьдесят мог без труда подыскать молодую жену детородного возраста. Но Томас Хамфрис был столь же сентиментален, как и сама Агнес. Он потерял свою единственную любовь, и с годами Агнес поняла: мачехи у них не будет. Отец обожал дочерей и довольствовался этим.

Время от времени Агнес перебирала содержимое ящика: встряхивала и заново складывала вещи, меняла резко пахнущие нафталиновые шарики, надеясь, что насекомые пощадят бесценную ткань. Когда в ее жизни появился Джеймс, девушка провела целый вечер, разглядывая старую одежду и шепча, что вскоре она снова понадобится. Агнес не сомневалась, что за годы забот о младшей сестренке многому научилась. Но уже через несколько месяцев ей пришлось совершить трудный выбор – и он исключал материнство.

Когда Дафна сама стала матерью, то брезгливо отвергла затхлые старомодные вещи. Она ведь могла купить для малышки Клары все самое новое. Поэтому Дафна взяла только крестильное платьице с чепчиком – семейную реликвию, соответствовавшую ее новому, более высокому статусу.

Сорок с лишним лет одежда хранилась в комоде, и Агнес задавалась вопросом, не пролежит ли она там еще столько же. Клара ее не возьмет, ведь мода кардинально изменилась. После войны мальчиков одевали как маленьких бойцов – в рубашки с военными нашивками, а девочек – в простые платьица из новых синтетических тканей вроде вискозы, с круглыми воротничками. В глубине души Агнес понимала: старая детская одежда больше уже никому не понадобится, но правда заключалась в том, что эти драгоценные реликвии были нужны ей самой… Потому что в тягостные одинокие ночи, когда в доме стояла тишина, а стены тонули в тени, она выдвигала заветный ящик, доставала хлопчатобумажное платьице, покачивалась в лунном свете из стороны в сторону и напевала во тьме колыбельную, теша себя надеждой: «А вдруг?..»