Клара была так взволнована, что прыгала по детской, словно надувной мячик.
– Сегодня у меня день рожде-е‐ени-и‐ия! – напевала она. – Скоро будут то-о‐орт и подарки-и‐и!
Мне же не хотелось ни торта, ни уж тем более праздника. Особенно после того, что я узнала о Дарье.
Отец Клары убил ее, в этом я была совершенно уверена. И тут до детской комнаты донесся его голос.
– Клара! Ты идешь?
Она перестала прыгать, широко раскрыла глаза и посмотрела на меня, словно только что грянул оглушительный взрыв.
– Пошли, Салли! – крикнула девочка и выбежала за дверь.
Я последовала за ней в коридор, переступила порог и резко остановилась. Красное ведро для уборки. Оно было там. Посреди коридора. Словно памятник, воздвигнутый специально для меня.
Клара была уже в гостиной. Ведро ее не заботило. Да и с чего бы? Для нее это было просто обычное ведро. Для меня же оно – словно мост к свободе. Было этим мостом.
– Пойдем, Салли! – снова позвала она.
Я прошла дальше и, хотя знала, что в нем не будет записки ни от меня, ни от Дарьи, на ходу заглянула внутрь. Словно мне нужно было в этом убедиться.
Естественно, ведро было пустым. Отец Клары поставил его сюда лишь для того, чтобы четко указать мне на мою ошибку. Чтобы дать мне понять, что он всегда на шаг впереди.
В горле пересохло. Дарья была мертва. И все из-за меня. Я постаралась взять себя в руки, в то время как внутри бушевал хаос. Непроглядный и ледяной. Как метель за окном. Она бушевала одну лишь ночь, но все изменила.
Отец Клары стоял перед диваном и встречал дочь с подарками, упакованными в яркую разноцветную бумагу.
В то время как Клара бросилась к самому большому из них и начала срывать упаковочную бумагу, он буквально сверлил меня взглядом. Я даже могла прочитать его мысли.
«Я прекрасно знаю, что ты сделала», – говорили его глаза.
Ноги стали ватными, и мне хотелось забиться в самый дальний угол. Мне хотелось оказаться там, где я была бы совсем одна, где я могла бы осмыслить все, что обрушилось на меня за последние минуты.
– Пони! – воскликнула Клара, обнимая распакованную лошадку-качалку.
Отступив назад, чтобы посмотреть на нее издалека, девочка пошатнулась, выхватила из кучи подарков еще один нераспакованный и упала на пол. Я вздрогнула от неожиданности. Она лежала, потеряв ориентацию в пространстве, словно невидимая сила опрокинула ее. Отец бросился к ней, с тревогой в глазах заглянул в ее лицо и помог подняться на ноги. Он повернул голову ко мне, и его взгляд пронзил меня, словно в падении Клары была моя вина.
– Может, сначала мы что-нибудь поедим, прежде чем ты откроешь другие подарки? – предложил он и повел дочь к уже накрытому столу, где ее ждал шоколадный торт.
Клара была совсем бледной, видимо, слишком разволновалась. Она уселась на стул, который отец отодвинул для нее от стола.
– Салли с Лолой тоже хотят по кусочку, – сказала она, глядя на меня. Это было косвенное требование, чтобы я села.
Мое место оказалось рядом с Лолой, которая была слишком мала для стола, и лишь кончик ее маленькой шляпки виднелся у края.
Отец разрезал торт. Я смотрела, как лезвие ножа скользило сквозь бисквит, и представила, как этот же нож перере́зал горло Дарьи, как ее голова откинулась набок. Прямо как кусок торта на тарелке, которую мужчина только что поставил передо мной.
Я не решилась прикоснуться к нему. Да и вообще помнила ли я еще, каково это – есть самостоятельно? К тому же у меня не было столовых приборов.
Клара и ее отец ели, а мы с Лолой просто молча сидели, уставившись на тарелки перед собой и ожидая, пока нас накормят. Когда я думала о Дарье, мне становилось плохо. А при мысли о красном ведре становилось еще хуже. Мне не нужен был торт, я лишь хотела убраться отсюда.
Отец Клары снова посмотрел на меня. Тот же взгляд, что и прежде. «Я знаю, что ты сделала». Он бы с удовольствием ударил меня. Я видела это в его глазах. Жесткая складка вокруг рта, морщина между бровями, блеск гнева в глазах.
Но в день рождения Клары он не мог меня наказать. Это не входило в ее планы. Но ему все равно удавалось терзать меня изнутри. Одним лишь своим взглядом. Скрытым в нем посланием и осознанием того, что наказания мне не избежать.
Клара запихнула в рот последний кусок шоколадного торта, соскользнула со стула и побежала к подаркам. Они были важнее, чем куски торта, которыми должны были накормить нас с Лолой. Они стояли на своих местах лишь для виду. В конце концов, это был ее праздник, а мы – гости.
Клара открывала один подарок за другим. Взгляд ее отца впился в левую часть моего лица. Он знал, как это действует на меня. Он знал, что я избегаю смотреть на него. Клара купалась в счастье, а я – в страхе.
Следующим подарком, который она открыла, была косметичка.
– Я хочу накрасить Салли, – взволнованно воскликнула она, подбежав ко мне и стащив меня со стула.
Мне пришлось сесть на пол и не шевелиться, пока девочка водила пальчиками по баночкам и поочередно наносила на мое лицо красную, розовую и фиолетовую краски. По крайней мере это были не фломастеры, уже хоть что-то.
Когда она закончила и я, вероятно, стала похожа на попугая, Клара взяла маленькую расческу и встала. Свободной рукой она придерживала мне макушку, а другой чесала челку моего парика. Ее отец сидел за столом и наблюдал за нами. Он казался немного спокойнее, возможно, потому что я позволяла делать с собой все что угодно.
Клара отложила расческу в сторону, взяла несколько розовых заколок и закрепила их на парике. Она уже стояла позади меня, когда раздался резкий грохот.
Не прошло и секунды, как ее отец вскочил со стула. Я обернулась. Клара лежала между лошадкой-качалкой и плюшевым дельфином. Ее конечности дергались в конвульсиях. Ее губы и лицо были белыми как снег.
Ее отец отшвырнул меня в сторону.
– Иди в детскую, сейчас же! – закричал он на меня. – И оставайся там!
В груди все сжалось. Я встала, но не могла оторвать взгляд от Клары. Ее руки и ноги дрожали, словно по ним пропускали тысячу вольт. Отец Клары похлопывал ее по щеке. Ее веки дрогнули, но она не открыла их. Он бросил на меня полный злости взгляд, и, когда мужчина уперся в пол, чтобы встать, я оторвала взгляд от Клары и побежала к двери. С каждым шагом мой пульс учащался все сильнее. Я успела заметить, как ее отец достал из кармана брюк сотовый, а затем прикрыла за собой дверь. Но не до конца, оставив небольшую щель. Я должна была знать, что происходит с Кларой.
Ее отец говорил по телефону, и я слышала его взволнованный голос. Он рассказывал, что произошло: что Клара упала в обморок, у нее были судороги, и теперь она лежит и не двигается.
– Да, она дышит, – сказал мужчина.
Ох, слава богу! Я схватилась за сердце, почувствовав облегчение во всем теле.
– Вы сказали, что могут пройти годы. – Он прервался. – Я и сам знаю, что она умирает! Скажите, что мне теперь делать, черт побери! Вы же врач, а не я!
Мои мысли путались. Почему он сказал, что Клара умирает, если она еще дышит?
– Но вы же сказали, что опухоль в голове растет очень медленно. Вы сказали, что на это могут уйти годы!
Затем наступили две секунды тишины, которые ощущались как удар кулаком в солнечное сплетение.
– Я знаю, что прошли годы с тех пор, когда вы это сказали! Но ей всего пять лет! – Снова тишина. – Как я могу сохранять спокойствие в такой ситуации? – Отец Клары швырнул что-то на пол, вероятно, один из подарков. – Да, я положил ее на бок. И что теперь? Что? Я не могу просто ждать!
Он позвал дочь по имени, умоляя ее:
– Проснись, моя дорогая. Ну же, проснись!
Прошла минута или две, а затем прозвучало:
– Она двигается. Она открывает глаза.
Я прислонилась к дверному косяку. Отец разговаривал с Кларой, просил выпить что-нибудь. Она была жива. Еще жива.
Его голос звучал все ближе, он шел к двери. Прежде чем он обнаружил меня, я тихо прокралась в детскую и села на кровать с балдахином. Я смотрела в пустоту перед собой, прислушиваясь к тишине и пытаясь осознать произошедшее. Клара была больна, серьезно больна, она должна была умереть. Мне нужно было это уложить в голове.
Вот зачем те таблетки, которые она принимала каждое утро. Отсюда и бледный цвет ее лица, тени под глазами. Вот почему в последнее время у нее почти не было аппетита. Вот почему отец выполнял все ее желания.
Меня затошнило. Потому что если Клара умрет, то и мои дни сочтены.