Родившись третьего декабря 1982 года, я был сиреневого цвета, крикливый и больной, не спал сам и не давал спать никому. Я орал так много и сильно, что разрывалась пуповина. Как припоминает Бела-мама, казалось, что я не успею набрать воздуха в легкие и задохнусь. Приехавшая специально по такому случаю из Баку Арекназан, видя, что ее правнук с фиолетовыми висками никак не может угомониться, повесила мне крестик на шею и стала ходить вокруг люльки, приговаривая: «Отдай мне его боль, отдай мне его боль, иначе ты мне не Бог, иначе ты мне не Бог», – но я продолжал заходиться в крике. Когда утром настало время меня перепеленать, женщины дома увидели, что у меня на груди за ночь образовалось огромное покраснение в виде креста. Арекназан решила, что это знамение, но Бела-мама поняла, что это аллергия на металл.

Все думали, что мне от ора скоро конец. Геворг-хопарь вспоминает, что он приехал в гости, когда мне исполнилось полгода, и Горгом-папа ему на полном серьезе сказал, что если у дядиной жены Нади родится сын (а она как раз тогда была беременна), то дядя может смело назвать того тоже Гарегином, а этот, по ходу, не жилец. О дяде потом долгое время не было вестей, пока пятого мая 1983 года он не позвонил домой в Капан. Его, собственно, волновало, жив я еще или как, потому что у него родился сын. Ответила Арекназан, сообщившая, что я синющий дистрофик и с минуты на минуту разорвусь, но имя Гарегин останется за мной. Поэтому дядя назвал сына в честь родного брата Горгомом, а мой отец через год (9 июля 1984 года) назвал своего в честь дяди Геворгом. До своего двухлетия я только и делал, что орал: оторвался от маминой груди – орал, встал на ноги – орал, ложку взял в руки – орал, а потом, выспавшись как-то пару дней подряд, проснулся бодрым и веселым, тут же назвал стоящего рядом Титико Како, сам порадовался своей шутке и, как говорит Бела-мама, где-то час ухахатывался так, что все отцовские и мамины друзья, а также соседи по дому, зайдя к нам в гости и услышав, как я смеюсь, сами хватались за живот, падали на пол и смеялись до колик. Вечером того дня, когда я проснулся хохочущим, в возрасте 87 лет умерла прабабушка Арекназан.

Правда, под конец ее жизни произошло одно событие, где она сыграла роль, отличную от свойственной ей до тех пор, – то есть от пиления остальным членам семьи мозга на тему того, как правильно нужно поступить, иначе те ей не сын, не брат, тыры-пыры. Так вот, в начале 1984 года в город вновь приехал Каток – тот самый вор в законе, который несколько лет назад приезжал в Капан, чтобы руководить здесь криминальными субъектами, и которого Горгом-папа убедил уехать. И надо сказать, отмечает Вруйр, все это время Ско (остальные старались быть более-менее законопослушными и просто бухали) вполне справлялся со взятой на себя ответственностью по борьбе с беззаконием: иногда, конечно, в городе появлялся героин, случались грабежи и насилие, но наркодилеров быстро прикрывали, а прочее хулиганье со временем само выдавало себя: город маленький, все знают друг о друге всё.

И когда приехал Каток с приятелем (имя которого так никто никогда и не узнает), Ско опять всполошился и даже позвонил Горгому-папе. Тот немедленно пришел в ресторан «Ско», где уже сидел Каток и интересовался, где тут снять телок. Горгом-папа и Каток миролюбиво поприветствовали друг друга, а вор в законе даже похвалил отца, что прошло уже столько лет, а тот его не обманул: в городе туговато с покупкой наркоты. Но и сокамерника тоже уже нет в живых, поэтому пугать Катка теперь нечем.

Они сели играть в обычный блот (где каждый сам за себя), но вскоре к ним подсел Ско и они перешли на базар-блот (пара на пару) с удвоенными ставками. Поначалу у Горгома-папы вместе со Ско даже получилось выиграть порядка 50 рублей за первый час игры, а потом еще 50. Но чем больше Каток проигрывал, тем сильнее сокрушался, что это детские игры, вот бы играли на нормальные деньги, тогда бы он включил голову. Чтобы не обижать гостя скупердяйством, подняли ставки до 100 рублей. Через час, наклюкавшись, они вызвали для Катка и его приятеля проституток в ресторан. А еще через час они уже играли не в базар-блот, а в секу (что сильно азартнее), поставив минимальной ставкой 25 рублей. Вскоре в ресторан набилась куча народу, чтобы поглядеть, какими деньгами тут сорят, игра шла без ограничений ставок и с возможностью блефовать и затягивать партию, пока есть деньги[36].

Вруйр зашел в ресторан «Ско» во втором часу ночи, и к этому моменту Ско уже пустил в ход фирменный трюк. Фокус этот был для внутреннего пользования, через него прошел каждый парень-с-моста: играя в карты, кто-то из ребят заявлял, что у него закончились деньги, поэтому он кладет на кон собственные ботинки и очки, которые тут же и проигрывает. Как выяснили опытным путем, тот, кто выигрывает, ботинки потом, как правило, благородно возвращает обладателю, а вот очки надевает на нос и потом все остальное время за столом сидит с ними. Нетрудно догадаться, что очки являются подставой, потому что они с зеркальной оправой, то есть карты того, кто играет в них, при желании в этих самых очках могут видеть соперники. Так вот, приятель Катка, выиграв у арцахского ботинки и очки, обувь надел, а оптику, заговорщицки улыбнувшись, растоптал, чем смутил Ско, который тут же побежал к кассе ресторана, чтобы взять еще денег. Каток сразу сказал арцахскому, что тот, видимо, не просекает, кто перед ним, поэтому попросил не устраивать клоунаду. Как Горгом-папа потом признался Вруйру, в этот момент вся жизнь прошла перед глазами и он пожалел, что уже обзавелся семьей и не должен выкаблучиваться. Тем более ему было обидно, что Каток и его приятель пересели вместе с блядями, Ско – с девушкой Жасмен, а он продолжал игру без женщины под боком.

Ско, играя хорошими картами, тут же слил всю кассу ресторана и впал в тильт. Тогда он обратился к Горгому-папе, чтобы занять денег, но Каток его осадил, заявив, что нужно играть на то, что есть, а занимать у друга – не уважать соперников. Ско в недоумении спросил, что же ему тогда делать, и Каток посоветовал играть на все остальное, саркастически заметив, что кроме ботинок тому принадлежит куча недвижимости. Два часа спустя Ско, хотя его пытались приструнить и Жасмен, и Горгом-папа, проиграл и ресторан. А потом разбушевался, послал моего отца к дьяволу и проиграл еще и квартиру этажом выше, написав расписку. Он уже было собрался расплакаться, но приятель Катка не преминул заметить, что тому рано вставать со стола, кивнув в сторону Жасмен. Ско вскочил, чтобы ударить, но его сдержал мой отец. Тут еще и Жасмен не растерялась, сказав Ско, что, если нужно, можно сыграть и на нее, а приятель Катка сказал, что одной ее недостаточно для того, чтобы перебить выигранные уже деньги, ресторан и квартиру. «Гъёти тцынунд»[37], – цыкнул Горгом-папа так, что никто и не понял, к кому это обращено, и попросил подождать пару минут.

Он выбежал из ресторана, добежал до нашего дома, тихо зашел в квартиру, пробрался в детскую комнату, в которой рядом со мной на кушетке спала Арекназан, вытащил в темноте у нее из лифчика карту зарытого прадедом Геворгом клада и побежал обратно. Появившись в «Ско», Горгом-папа положил на стол эту бумажку и сказал, что это безобразие нужно заканчивать немедленно, поэтому с одной стороны – вот план, по которому можно найти кучу золотых николаевских монет. А поскольку степень серьезности игры уже зашкаливает, они сыграют открытую партию и всего с двумя участниками. Открывая по одной карте, получили такой расклад, что Горгом-папа собрал двух тузов и третью бессмысленную, а Каток – три карты разной масти, то есть шлак.

Когда открылась последняя карта, Горгом-папа, увидев, что им повезло с выигрышным раскладом, встал, засунул план карты в карман, дал под дых Ско, сказал Жасмен (которая тогда еще не была женой степанакертца), что та будет дурой, если выйдет за арцахского, извинился перед Катком, поздравил его с крупным денежным выигрышем, вышел из ресторана и пошел в сторону дома. По дороге его догнали ребята-с-моста и радостно бросили в фонтан. Отец наорал на них и, вернувшись домой, как уже вспоминает Бела-мама, впервые на ее памяти плакал у нее на груди и не мог наплакаться до самого утра, сокрушаясь, что его друзья – взрослые люди, а так и не повзрослели, да и он не повзрослел, любая серьезная проблема – и все их понты рассыпятся. Проспав до утра, Горгом-папа обнаружил, что бумажка, на которой был нарисован план поиска фамильного клада, представляет собой мокрый чистый лист с затертыми карандашными следами. Тем не менее он положил его обратно в лифчик спящей и тогда уже почти слепой Арекназан.