Уже на следующий день (август–сентябрь 1977 года) Горгом-папа, надев болоньевый плащ Гарегина-папи, с красной астрой в руках с утра караулил Белу-маму у перехода через мост. Мать жила на улице Шаумяна и до музыкальной школы добиралась на автобусе. Она ехала три остановки до центрального перекрестка, вокруг которого располагались универсам, памятник Давид-Беку и ресторан «Ско», там переходила сначала один мост через главную реку города, Вохчи, потом шла по аллее с фонтанами, после чего переходила другой, мраморный уже мост через речку Вачаган, шла мимо нашего дома, проходила парк аттракционов и, поднявшись к площади перед Домом культуры, переходила дорогу и заходила в музыкальную школу, где она училась сразу по классам канона и фортепьяно. На переходе через мраморный мост ее и поджидал Горгом-папа.

Бела-мама вспоминает, что при встрече один на один Горгом-папа был милее, чем при друзьях. Он взял у нее из рук тяжеленный канон и, насвистывая мелодии песен битлов, проводил до дверей школы. По дороге он ее только спросил, нравятся ли ей битлы, и, получив положительный ответ, обрадовался, заметив, что битлы могут не нравиться только дуракам. Дойдя до заведения, он спросил, может ли после занятий проводить ее и обратно к дому, но Бела-мама сказала, что за ней заедет отец, поэтому если он хочет, то завтра можно повторить тот же маршрут, что и сегодня.

На следующий день отец опять стоял у мраморного моста. Когда мама подошла, он взял ее футляр с каноном и протянул несколько рентгеновских снимков, на которых были записаны битловские песни. Белу-маму порадовало, что это были снимки отцовского носа. Горгом-папа еще сказал, что она теперь про него почти все знает, намекая на то, что вся жизнь его по большому счету состоит из битловских песен и переломов носа. Отец помнит, что Бела-мама уже тогда начала его поучать: что песни вообще-то лучше напевать, чем насвистывать, что не количество переломов носа украшает мужчину, а мозг и что о Горгоме она слышала как о рекордсмене по объемам выпитой тутовки, а хотела бы – о количестве добрых поступков.

Решив не обращать внимания на интеллигентский бубнеж, на третий день, встретив мать у моста и подарив ей флакончик духов Ispahan, Горгом-папа стал активнее навязываться. Сначала он позвал ее на свидание в ресторан «Ско», но мать сказала, что ей не разрешат родители. Тогда Горгом-папа хотел напроситься к ней на урок, чтобы послушать, как она играет, но мать сказала, что она будет стесняться при нем. Тогда он еще раз попросил хотя бы проводить ее от школы до дома, но мать сказала, что за ней заедет отец. Получив отказы со всех сторон и обидевшись, мой отец выразил сожаление, что не сможет завтра встретить ее у моста, на что Бела-мама сказала, что не может его упрекнуть за это.

Утром следующего дня отец вместе с Вруйром на вруйровой машине специально врезались в припаркованный на улице Шаумяна «москвич» Эдварда-папи. Эта авария дала ему сразу два преимущества. Во-первых, отец познакомился с будущим тестем, извинившись перед ним и взяв обязательства по починке автомобиля на себя. А во-вторых, именно на этой машине забирали Белу-маму, а так как она вышла из строя, то тем же вечером, но уже на машине Кармена (автомобиль Джуло тоже оказался изрядно помятым в той аварии) отец ждал мою маму у выхода из школы. Доехав с ней до дома, отец поднялся к Эдварду-папи, чтобы взять ключи от его «москвича» и перегнать в автосервис. Увидев обшарпанность квартиры, в которой жила Бела-мама вместе с родителями, отец предложил им за не очень дорого заняться ремонтом. Белу-маму не порадовал такой напор: прекрасно, думала она, что кто-то им и машину ремонтирует, и квартиру обустраивает, но, конечно, невозможно было отделаться от мысли, что все это Горгом-папа делает ради нее. И она жестко его осадила: во-первых, напомнила, что ей не понравилось его поведение на суде, а во-вторых, заметила, что собирается учиться еще лет пять-десять, ну и, в-третьих, как-то совсем ни до чего.

Горгом-папа отремонтировал машину и сблизился с дедом, проиграв ему пару партий в шахматы. Квартиру вместе с Вруйром они тоже отремонтировали практически бесплатно (дед в конце проставился коньяком), благодаря чему сблизились с Вартик-тати, которой они с каждым приходом дарили букет цветов и с восторгом уплетали ее долму (отец тогда даже пошел на кулинарное предательство, сообщив Вартуш, что ее долма сильно вкуснее той, которую готовят Сати-тати и прабабушка Арекназан).

В таком примерно режиме, при отсутствии практически всякого контакта между Горгомом-папой и Белой-мамой, прошло два года. Он волочил за ней канон от мраморного моста, а она никогда не была в духе, чтобы поговорить с ним. По будням отец всю дорогу то насвистывал, а то и пел битловские песни, которые специально ради нее же учил наизусть, а по выходным мама запиралась в своей комнате, так что отцу оставалось только сидеть с Вартик-тати на кухне, надеясь, что Бела выйдет за едой и случайно заденет его ногой. В один из таких моментов отец неожиданно попросил у Эдварда-папи руку дочери, на что Бела-мама встала из-за стола и со словами «За меня все решили? Делайте что хотите!» убежала в свою комнату. Это отсутствие отказа было расценено отцом как согласие.

В середине 1978 года все друзья отца и родственники матери были уверены, что Горгом-папа сбрендил, ухаживая за девушкой, которая четко дала ему понять, что ничего не выйдет. Но после «делайте что хотите» Горгом-папа чемодан из рук выпускать даже и не подумал – хват канона символизировал, как вспоминает Бела-мама, такую целеустремленность и упертость в том, что он делает, что в это невозможно было поверить, но приходилось.

Летом 1978 года Бела-мама обрушилась на Горгома-папу с упреком: чего это ты пешком меня уже столько времени провожаешь до училища, мог бы и машиной обзавестись. Как уверяет мать, сказала она это только затем, что запуталась в своих чувствах и хотела, чтобы Горгом-папа посчитал ее идиоткой, с которой не нужно связываться. Машины тогда были только у Кармена (ему отец купил), Муму (на ней ездил Вруйр, потому что Герасим так и не получил прав) и Убо (выдали как работнику аэропорта), а остальные ребята катались на такси за рубль в любой конец города. Тогда-то отец, будучи уверенным, что завоюет Белу-маму, обратился к Геворгу-хопарю в Москву с просьбой пригнать ему иномарку.

Дядя тогда вовсю трудился в Москве, куда переехал, чтобы работать прорабом на строительстве общежития Малаховского физкультурного института. Но карьеру свою он сделал не на архитектурных решениях, а на знакомстве с врачом-венерологом, приятелем Ильи Айпетича. Этот доктор должен был присматривать за дядей первое время его пребывания в Москве, но позже выяснилось, что спортсмены, занимающиеся при местном физинституте, и строители стали через Геворга-хопара добывать осмотр и лекарства для лечения сифилиса и прочей венерологии. Дело это было не столько прибыльным, сколько выгодным с точки зрения репутации – дядя вскоре стал бригадиром. И его будущая русская жена обратилась к нему за подобной помощью – так дядя переехал в ее дом на малаховском озере Македонка. Через год у них родилась дочь Фаина, а дядя уже был начальником стройки олимпийских складов в Реутове, когда решил помочь брату. На это у него была своя причина: сгладить негативное впечатление о себе, пробудившееся в Сати-тати, которая, разумеется, не приветствовала его отношений с русской женщиной. Более того, на большом армянском совете с многочисленными бабушкиными родственниками было принято решение не вмешиваться в дядины прихоти и ждать, пока жена ему надоест. Геворг-хопарь, который думал, что держит в тайне уже состоявшуюся свадьбу и даже рождение дочери, хотел умаслить старичков и через Горгома-папу подготовил для этого почву, купив тому машину. Но, только приехав в Москву, Горгом-папа узнал, что дядя, пользуясь связями в ВЦСПС купил не иномарку, а задрипанную одиннадцатую модель «жигулей» ярко-желтого цвета. В знак извинения Геворг-хопарь забил ее багажник пепси и мандаринами, а заднее сиденье – импортными шмотками.

В Капан братья поехали вместе на свадьбу Арменуи-кхокури. Вплоть до армяно-грузинской границы они доехали без проблем, а вот переезды через Пушкинский и Крестовый перевалы оказались затруднены. Заваленные снегом, эти дороги на определенных участках состояли из одной колеи, поэтому часто приходилось давать задний ход на несколько километров, чтобы пропустить встречные грузовики или легковые машины резвых грузин. Пушкинский перевал отец и дядя преодолели за день, при этом на выезде были остановлены милицией, которая забрала мандарины. С мародерами они столкнулись и на выезде из Крестового перевала, но там, во-первых, у машины отказала ходовая часть, а во-вторых, их затормозила уже не милиция, а местная братва. Все, что было в машине, грузины отобрали, а еще раздели братьев догола. Как потом рассказывал отец, у Геворга-хопара тогда на морозе ослаб сфинктер и он прилюдно и под общий гогот обосрался (по версии дяди, это произошло с Горгомом-папой). Ехать в родной город с пустыми руками и обернутыми в тряпки, найденные на ближайшей помойке, было ниже достоинства обоих братьев, поэтому, остановившись в Горисе, они связались со Ско, чтобы тот пригнал знакомых фарцовщиков. Как говорит Геворг-хопарь, из Москвы они везли рубашки Les garçons и джинсы исключительно марки Levi’s (как я понял, Lee и Wrangler – это, конечно, джинсы, но «левисы» – самый вышак) и у него были сомнения, что можно будет такой же товар найти в Армении.

Через несколько дней, которые братья проторчали в Горисе, к ним на уазике приехал Ско с приятелем из Керчи. Они притащили и мандарины, и пепси, и «левисы» (а еще – презервативы и лакированные туфли 39-го размера, упаковав все в бидоны для молока). Приехав в Капан, отец первым делом передал Беле-маме в качестве приглашения на свадьбу сестры пьер-карденовское платье, кучу косметики и те самые туфли. Через день Эдвард-папи вернул все шмотки с отказом, передав на словах еще, что платье огромное, косметика – пошляцкая, она сама – не корова и размер ноги у нее 35-й. В конце этого сообщения мать советовала отцу найти себе фигуристую размалеванную дурынду, но предупредила, что та будет депрессивная, потому что 39-й размер ноги – прекрасный повод покончить жизнь самоубийством. Горгом-папа, отчаявшись с ухаживаниями за Белой-мамой, переключился вторым пилотом на помощь Вруйру, который приударял за Лусине и Гаяне. Но за девочками вскоре пришел их отец, деспотичный самодур Теймураз Адырхаев, младший брат известной советской балерины Светланы Адырхаевой. Он вломился в банкетный зал ресторана «Ско», всех распихал, разбил несколько лиц и за волосы вывел дочерей вон. Джуло и Ромео ничего не осталось, кроме как напиться. Опьянев, они почему-то подумали, что неправильно себя ведут. Тогда они выключили музыку, встали в центре зала и спросили громко: «Ребят, а мы себя что, неправильно ведем?» А все ответили: «Нет, почему, все нормально». Ну и они такие: «А, ну и ладно», включили обратно музыку и дальше давай пить.

Да так много выпили, что Горгом-папа предложил Вруйру, как в старые времена, ухаживать за девочками вместе. Проснувшись утром, Джуло поймал отца на слове, но и Горгом-папа на самом деле подумал и понял, что и ему нравится эта мысль, потому что Лусине и Гаяне тоже жили на улице Шаумяна, напротив дома Белы-мамы. Отец думал вызвать ревность Белы-мамы, когда она увидит, что он беззаботно веселится с этими девочками, разъезжая на своей яркой машине. По городу тут же прошел слух, что Бела больше не будущая жена Горгома, что моментально привлекло холостых капанских ребят, и каждого из них (один был Григорий-старший, сын Артура, врага Гарегина-папи) отцу пришлось отдельно вылавливать, чтобы вставить мозги на место. Сам же Горгом-папа при этом продолжал гонять по городу с Вруйром и сестрами Адырхаевыми. А чтобы окончательно добить мою мать, ребята написали на верхнем этаже на стене больницы, стоящей через реку напротив домов, где жили и Бела-мама, и сестры, большими буквами: «Лусине и Гаяне, вы хорошенькие».

Через несколько дней на отца неожиданно набросился Эдвард-папи с мольбой о помощи. Оказалось, что Бела-мама умудрилась сломать нос и ее нужно срочно везти в больницу. Горгом-папа, разумеется, бросил Джуло с девочками и помчался к ней. По дороге в больницу Бела-мама разревелась, обозвала отца «бесчувственным истуканом», но призналась, что ей настолько невыносимо было видеть, как он шустро переключился на этих девиц, что она специально подстроила бытовую сцену. Она просто прикрыла дверь в свою комнату, сама встала рядом и позвала маму. Та, резко открыв дверь, разбила ей нос, что и стало поводом для беспокойства. Осознав, что Бела в него втюрена, отец по дороге начал опять напевать битловские мелодии, а по приезде к Илье Айпетичу в больницу попросил снимок ее носа, чтобы записать на него лучшее из лучшего.