Отца отдали не в хорошую русскую школу, в которой учился Геворг-хопарь, а в обычную, № 2, через речку напротив нашего дома, где Гарегин-папи иногда подменял приболевших учителей рисования и труда. Все друзья семьи – Илья Айпетич с Назик, Асмик с Торгомом и Арцвик – переживали, что братья (в том числе потому, что учатся в разных школах) пойдут по жизни разными дорогами, но Гарегин-папи сказал, что будет рад, если хотя бы из одного сына выйдет толк.

Состояние его невозможно было предугадать, никто не мог понять, чем же он недоволен: тем, что болеет, но не хочет лечиться, или тем, что ему невыносимо жить в этом городе, с этой семьей, при этом режиме. Сам Гарегин-папи не сильно стремился облегчить родным понимание, его недовольство распространялось повсеместно: ему невыносимы были собрания партийных кружков, его никогда не видели на улице с коммунистическим значком, он никогда никому не показывал свой партбилет. Все это была глухая злость, не доходящая до совершения реальных поступков, – Гарегин-папи просто скулил и портил всем настроение.

Гэбэшный врач Илья Айпетич не умел дружить и ограничивался лишь снисходительным «Да ладно, товарищ-джана Геворгян, чего тебе?» и «Геворгович, приободрись ты чуток!». Что касается Сати-тати, то у нее все было хорошо на работе в хирургическом отделении больницы, прекрасные подружки Назик и Асмик и самая правильная дочка на свете Арменуи с прекрасной бабушкой-няней Арекназан. Однажды она не стерпела дедовского гундения и посоветовала ему поговорить со старшим братом Григорием, из-за чего Гарегин-папи пришел в бешенство, заявил, что брат его кусок говна, и уехал проводить время в одиночестве в конюшне на Тжырани-хуте.

С этого дня Сати-тати, как сама рассказывает, с ума сошла, пытаясь понять, чего же так недостает ее мужу. На следующий день она поехала к деду и полезла с ходу выяснять и просить, чтобы он ей все рассказал, как есть, но чтобы попроще, потому что она все-таки деревенская, а он типа князь. Гарегин-папи что-то пробубнил про тиранию, на что бабушка ответила, что не понимает, в чем проблема, когда у них семья, она любит деда – и что это за тирания такая, что ради нее он так убивается. Понимая, что его личные представления о добре и красоте, основанные на княжеском высокомерии, не являются для Сати-тати основанием для страданий, дед выдумал, как ему тогда показалось, понятную всем проблему: вспомнил о Микаэле, но в привычном ключе – как о творческом провале в написании сценария по флоберовскому «Воспитанию чувств». Гарегин-папи попытался объяснить бабушке, в чем разница жизни при коммунистическом режиме и при том, который ей неведом, но предоставляет больше возможностей для самовыражения, в котором больше свободы, больше идей каждого конкретного человека, чем идей, которыми человек заряжается из-за коллективного чего-то там и тем самым решает глубоко чуждые задачи, потому что они вменены с позиций гражданственности и слепой веры. Дальше Сати-тати не помнит, да и это, как признается, запомнила, потому что была взвинчена. Хуже того: тогда она поняла все по-своему – как рассказ о неудавшейся любви, сказать напрямую о которой дед не посмел. Чтобы не развестись, бабушка прикусила губу – и так просидела до первого июня 1962 года, когда повысили цены на мясо и масло.

В этот день дед пришел домой и с энтузиазмом начал рассказывать бабушке: «Вот видишь, сирели, как я был прав, говорил же, что этот коммунизм полная брехня, что всем пудрят мозг, а ведь еще вспомни, что поменяли деньги год назад, и вообще скоро нашей стране каюк, а мы только и можем, что смотреть на это со стороны, но при этом еще больше вкалывать за фуфлыжные идеалы». Бабушка не выдержала и выпалила: «А инчес метц-метц хосум?! Вонцвор те сиратц мартыс члинес, а ми гиркес парапум! Шат мартес похаплкел дыпроцум? Пилисопа эс, те инч: дурыт чи галис – гортци!»[23] И дальше произошла история, которая у нас в семье считается показательной, когда заходит речь о том, что в семье Геворгянов мужчины и женщины друг друга не понимают; ее вспоминают на застольях, ссорясь, мирясь, вспоминая Советский Союз, заминая затянувшуюся паузу и при прочих удобных случаях.

Дед на несколько недель уехал в Шикагох, где ко дню рождения бабушки начал готовить подарок в виде подборки фильмов не с дидактическими сценами, из которых можно было вынести разве что знания о том, как правильно сервировать стол или расставить книжки на полках, а с любимыми Сати-тати лошадями. В это же время бабушка готовила в Капане восстание – ей хотелось доказать деду, что она его любит, жизни себе без него не представляет и прекрасно понимает его чувства; и поэтому, будучи знакомой со всеми жителями дома на Чаренца, 2, Сати-тати готовила пикет на бульваре, где собравшиеся выступали бы против повышения цен на мясо и масло. Главным лозунгом была выбрана фраза бабушки: «Дурыт чи галис – гортци!» Активно ей помогали еще подруги Асмик и Назик.

Последняя ночью накануне митинга не удержалась и рассказала Илье Айпетичу, что Сати-тати готовит шикарный сюрприз мужу – и вот теперь-то Гарегин-папи перестанет ходить с грустным лицом. Узнав детали, московский хирург понял, что если именно так моя бабушка выскажется о своих чувствах к моему дедушке, то дальше эти чувства выражать они будут либо за Уральским хребтом, либо никогда: Илья Айпетич знал, как было подавлено аналогичное восстание в Новочеркасске, где расстреляли многих восставших, поэтому тут же поспешил в Шикагох. Он нашел Гарегина-папи за приготовлениями – тот, находясь в состоянии эйфории от мысли, какой шикарный подарок он готовит жене, поначалу даже не понял, что ему пытается втолковать московский хирург: какое восстание? какое повышение цен? какие расстрелы в Новочеркасске? Но минуты через две-три все понял. Они решили, что нужно остановить Сати-тати, потому что свою Назик московский хирург уже успел связать по рукам и ногам и спрятать в кладовке, а детей отвезти к Асмик, которую тоже убедил, что устраивать митинг глупо, тупо и никому не нужно, а их могут расстрелять.

Приехав ночью домой, Гарегин-папи увидел, что все спят, – и ничто не говорило о готовящемся митинге. Сати-тати тоже спала с умиротворенным лицом, так что дед даже подумал, что над ним издеваются, поэтому разделся и прилег к бабушке. Тут-то ложе ему показалось непривычно жестким, и он вытащил из-под себя кусок фанеры с надписью «Ниже цены – больше счастья!». Стараясь не потревожить сон жены, Гарегин-папи собрал по квартире почти полсотни спрятанных в разных углах транспарантов. Были еще афиши с надписями о требовании снизить цены на мясо и масло – их дед сжег, но большинство афиш было с надписью «Не нравится – действуй!». Кроме того, под кроватью сына Гарегин-папи нашел ящик с порохом – и перепрятал, удивившись, что бабушка хотела не просто устроить демонстрацию, а еще и что-то взорвать.

Утром следующего дня, в четверг, Гарегин-папи, Арцвик и еще несколько друзей деда натыкали транспаранты с надписью «Не нравится – действуй» перед и за домом, в котором еще спала Сати-тати. Бабушкины подруги, которые готовились к демонстрации, были в шоке, когда вышли из квартир, думая, что примут участие в утреннем митинге против цен на мясо и масло, а наткнулись на мужскую демонстрацию с призывом «Не нравится – вышивай»[24]. Никакого смысла в этом митинге не было, он не был ни против чего направлен, он не требовал нововведений, в нем не было и мысли о мясе и масле. Тайный и главный смысл был в том, что Гарегин-папи спас Сати-тати и жен остальных мужчин, живших в нашем доме, от ареста, ссылки или даже расстрела. Стояли около двадцати мужчин с плакатами «Не нравится – вышивай», а непосвященным дед говорил, что это он так пытается помириться с Сати-тати, что это их внутренняя шутка – она увидит и все ему простит.

Сати-тати тем утром разбудила четырехлетняя Арменуи-кхокурь, кричавшая, что там, кажется, папа сбрендил. Накинув халат и взяв дочку на руки, Сати-тати вышла на улицу, где ее сразу же обнял Гарегин-папи и начал шептать на ухо, какая же она дурочка, что чуть не угробила себя, что он же с ума бы сошел и не знал бы, как жить дальше, если из-за такой глупости, как какое-то повышение цен на продукты, потерял бы ее. Бабушка в свою очередь заплакала и уверяла деда, что делала это только ради того, чтобы показать ему, насколько он, дурачина, ею любим, насколько он нужен ей и детям и насколько это неважно, что страна говно и приходится жить в ней.

Так они стояли, долго друг другу что-то искренне и с надрывом нашептывали, пока из других квартир выходили другие жены, которым мужья сообщали, что сегодня день рождения Сати-тати и, вон, смотрите, как они нежно целуются и обнимаются, – и тогда они сами начинали обниматься друг с другом. Все проникались радостью за моих деда с бабушкой, пока не подоспел Илья Айпетич, приехавший с целым тазом хашиля, за ночь приготовленного Назик. Прямо перед домом все это разложили по тарелкам, накрошили туда хрустящего лука и налили тана, в отдельные емкости налили вина и только после этого разбрелись по работам. Самой бабушке Илья Айпетич дал отгул, поэтому дед повез ее в Шикагох показывать кино про лошадей.

По дороге Гарегин-папи спросил, зачем ей нужна была взрывчатка: неужели Сати-тати настолько была в смятении, что действительно собиралась учинить взрыв? Бабушка про порох ничего не знала и даже не догадывалась, откуда он дома вообще взялся. Стало понятно, что кроме митинга готовилась еще какая-то акция, – и все подозрения справедливо пали на Горгома-папу, видевшего в этот момент сладкий сон об обломках ненавистной школы.

Острое желание Горгома-папы взорвать к чертям собачьим свою школу чуть задержало острое желание Гарегина-папи и Сати-тати пожить спокойной и счастливой жизнью, поэтому уже в начале просмотра фильмов с лошадями бабушка прервала показ и попросила деда как можно скорее отправиться в город. По возвращении они тут же сели поговорить с сыном и узнать, откуда он взял столько пороха. То есть даже не так: как только они переступили порог квартиры, Горгом накинулся на родителей с требованием вернуть то, что им не принадлежит. Ему, правда, моментально поставили мозги на место, и он заплакал из-за того, что сорвано готовящееся уже несколько месяцев разрушение школы и теперь непонятно, как оправдаться перед Карменом, Робертом, Герасимом и Вруйром, которые так на него надеялись, а теперь получается, что он слажал. «Что дальше взрывать будешь – вокзал, суд, Арарат, Эчмиадзин?» – орал на Горгома-папу Гарегин-папи. «А вот и доберусь – кому нужна эта чужая гора?» – отвечал тот. Никакие доводы про то, что взрывать школу неправильно и это может повлечь за собой самые чудовищные последствия, что мама будет плакать, что папе придется уйти с работы – ничто не утешало Горгома-папу: он понимал, какой позор его ожидает, когда друзья поймут, что он лопух (тем более что порох достал Герасим, а хранили его у нас дома, потому что наша квартира в двух шагах от школы). Неадекватность сына настолько поразила родителей, что те решили какое-то время оставить его под домашним арестом.