Пока дед отсутствовал, Арекназан готовила Геворга-хопара к учебе (прабабушка была образованнейшей женщиной и за свою жизнь прочитала тысячи книг, так что дяде не приходилось сильно напрягаться – он просто пересказывал в школе то, что ему накануне вечером рассказала она), Илья Айпетич налаживал счастливый быт с Назик. И у всех заботы были приятные, и только Сати-тати мучилась с Горгомом-папой, пытаясь искоренить его одичалость. Мой отец уже в трехлетнем возрасте бил детей во дворе и отбирал игрушки и конфеты, не стесняясь присутствия их родителей. Те потом приходили к нам домой и жаловались, что Горгом-папа грозился: «Гарегини тыкханем! Кампеты ете чытас, кино чес теснелу!»[18] «Кампеты» заменялись на «кхакхалик» или «шор» («игрушка» и «одежда» соответственно по-армянски), но постоянной была угроза, что билетов в кино тем не видать. Часто он оказывался элементарно слабее тех, на кого нарывался, но ему все же удавалось выбивать из малышни безделушки, которые бабушка отбирала у него и возвращала недовольным родителям детей – и так по кругу.

Гарегина-папи сначала, конечно же, напрягло, что сын ведет себя неподобающе, и он даже обратился к аудиозаписи, оставленной на прощание Микаэлой. Но, услышав, что горячо им любимый голос вещает о том, сколько нужно молока надоить настоящему скауту и сколько километров пробегать ежедневно, дед стал включать эту запись только для ностальгических мечтаний. Да и вообще, он в то время впал в задумчивость – много размышлял, как говорит Геворг-хопарь, о судьбе страны. Гарегин-папи, отмечает дядя, никогда не был правильным советским чиновником; деньги, которые он поднял, и должность, которую он занимал, казались ему лишь неплохой заменой княжеского титула. Ему не было важно до сих пор место, где он живет, потому что его родные селения (Шикагох и окрестности) некогда отобрали. Советский Союз (с бюрократией, следованием планам, показушной преданностью работе, тыры-пыры) он воспринимал достаточно цинично и вместе с тем наивно – как побочный элемент того, что способствует его расслабленности. Это отношение у Гарегина-папи сформировалось в общении с Микаэлой, которая убедила его, что даже на просвещенном Западе и наследным принцам приходится отчитываться перед государством и ограничивать себя в желаниях.

Но после случая с обидой на Михаила К. и предательства Элинберга деду стало мерзко жить в стране, где у него уже родились двое детей. Он пытался говорить об этом с Сати-тати, но та его откровенно не понимала. И тогда дед нашел себе друга в лице Ильи Айпетича, который, правда, жестко попросил его перестать уже делать драму из всего на свете. Дед кивнул – и на следующий день пошел разговаривать с Саркисом, с которым отношения были натянутые после происшествия с Сати-тати на кладбище. Гарегин-папи сказал ему, что не просто хочет поднимать культурный уровень соотечественников, а требует, чтобы тот ему выделил отряд милиции для зачистки города от нежелательных элементов. На вопрос председателя райкома, о ком, в частности, идет речь, дед ответил: «О тех, кто играет в секу». Саркис, поняв, что и он подходит под это описание, посмеялся и вежливо попросил подумать еще раз. Гарегин-папи снова кивнул – и на следующей неделе в «Кафанском вестнике» написали о поимке нескольких тунеядцев, игравших в азартные игры на деньги, каждому из которых теперь грозит до пяти лет тюрьмы (среди подсудимых был и Гриша-водитель).

Так началось позорное, по мнению остальной семьи, стукачество Гарегина-папи на картежников. Раз в неделю «Кафанский вестник» сообщал о задержании очередного бездельника. У деда была своеобразная тактика: будучи начальником отдела культуры, он хорошо знал семьи, которые ведут правильную, на его взгляд, жизнь – ходят то в театр, то в кино на дневные сеансы по выходным и дружно гуляют в парке. Это знание позволяло, как считал сам Гарегин-папи, действовать максимально точечно: он стучал на отпетых лодырей – взрослых мужиков, которые медленно спивались за игрой в карты, мучая тем самым свои семьи. Гарегин-папи великодушно давал им последний шанс: встречая их на улице, предлагал билеты на культурные мероприятия, но те не приходили – это и было верным знаком того, что их следует сдать правоохранительным органам. Все это произвело впечатление только на моего малолетнего отца, и он в новогоднюю ночь повел деда на крышу дома, где находилась наша квартира, и подарил ему все игрушки и конфеты, отобранные у местной детворы. Всю первую половину января Гарегин-папи ходил по квартирам соседей, чтобы вернуть им похищенные сыном вещи в виде новогодних подарков. За 1958 год Гарегин-папи вычистил город от ненужных, как ему казалось, людей, сдав, как примерно подсчитал Геворг-хопарь, порядка пары сотен человек.

Сати-тати жила ожиданием третьего ребенка, зачатого до отъезда Гарегина-папи в Москву. Она по-прежнему много что переспрашивала, но зато уже не удивлялась и, соответственно, не приобретала дураковатый вид. Ну и, как полагает Геворг-хопарь, много плохого она вспомнила сама, но решила поберечь семью от лишних нервотрепок. Следуя совету Ильи Айпетича больше общаться с людьми, бабушка записалась на участие во Всесоюзной переписи населения, итоги которой должны были быть оглашены в 1959 году. Сати-тати выразила желание заполнить анкеты всего нашего дома (Чаренца, 2) – так она вновь перезнакомилась с соседями, которых до амнезии и так прекрасно знала, и до сих пор помнит, что в 36 квартирах жили 238 человек, из которых 65 были дети дошкольного или школьного возраста. Так она и прожила до первого февраля 1958 года, когда у нее родилась дочь с атрезией кишечника – Арменуи-кхокурь. Но малышке быструю операцию сделал Илья Айпетич, у которого тоже вскоре родилась дочка – от Назик.