Однажды по дороге на мессу мама интересуется, начал ли я читать хоть что-нибудь из тех книг, какие она мне дала. Вру ей. Говорю, что начал «Старика и море», потому что это единственное название, которое смог вспомнить. Спрашиваю ее про ссору с папой, она врет мне – ничего такого, говорит. Стало быть, мы с ней квиты. Два вруна на пути в церковь.

Пару недель назад Томми сказал мне, что, как ему кажется, мама с папой могут развестись. Конечно, я решил, это из-за того, что он в последнее время ведет себя с ними как последний козлина, однако вслух этого не сказал, потому что он бы мне врезал. Я вообще не знаю ни одного разведенного человека, хотя родители почти всех моих друзей постоянно ссорятся. Но мы все католики, а католики не разводятся, значит, и мои мама с папой тоже не разведутся. Я надеюсь.

Сегодня утром на мессу едем только мы с мамой: папа работает и будет дома уже после ужина, а Томми отсыпается после очередной пьянки, он все равно в церковь больше не ходит – ни с нами, ни без нас. Мы паркуемся за церковью, возле каменной скорлупы грота с огромной статуей Девы Марии внутри, здесь обычно фотографируются после первого причастия и миропомазания, это мне предстоит только в следующем году, но мне заранее страшно, потому что там тонна дополнительной домашки и зубрежки, все сплошь про Бога и Иисуса, и, как ни стыдно признавать, это будь здоров как скучно и вдобавок сам про себя думаешь паршиво, потому что до всех этих святых тебе все равно ни в какую не дотянуться.

Церковная парковка служит еще и школьной площадкой, но к гроту с Богородицей подходить запрещено. Если на перемене играешь в кикбол и кто-нибудь вроде Ти-Мака пнет мяч так, что тот пролетит у всех над головами и укатится к самой Пресвятой Деве, даже не вздумай бежать за ним сам: сразу попадешь в кабинет к Бычихе. Но если игра напряженная, переменка почти кончилась и вашей команде нужен еще один выход на биту, можно рискнуть и рвануть за мячом, проскочить мимо Богородицы, на ходу прошептав короткую молитву, чтобы ни одна тетка из столовки не заметила.

А вот в воскресенье можно спокойно подходить к статуе вплотную, сколько хочешь. Можно даже трогать ее ступни, если хочется, – кто-то однажды даже накрасил ей ногти, – но щекотки нервам в том, чтобы подходить к Матери Божьей, нет никакой, если нет риска попасть к Бычихе, и мы с мамой поэтому просто идем мимо, слегка сгибая колени в поклоне, и прямиком на мессу.

Рядом с боковой лестницей в церковь растет огромное старое дерево. Я не знаю, что это за дерево. Ясно, что это не клен, хотя корни у него, как и у клена, великанские. Мама спрашивает, помню ли я крысу, которая жила под этим деревом, и что мы видели, как она бегает по корням, а потом исчезает в дыре в церковной стене, и как мама сочинила из этого мою любимую сказку на ночь.

– «Мэтт Лыс, водяной крыс»? Конечно, помню, – говорю я. – А помнишь, я подарил ему свой самосвал «Тонка»[75], чтобы у него были колеса? – спрашиваю. Конечно же, помнит, потому что она как я – она помнит всё.

Я отдал Мэтту Лысу, водяному крысу, свой игрушечный грузовик, потому что в школе прочитал книжку – и она мне вправду понравилась – «Беглец Ралф»[76], про мышь, которая ездила на игрушечном мотоцикле. И вот из-за этого Ралфа с мотоциклом мне тоже захотелось что-нибудь оставить Мэтту Лысу, но потому как он был довольно-таки крупной жирной крысой, а не милой мышкой, я понял, что мои машинки со спичечный коробок для него слишком мелкие, и поэтому в один прекрасный день мы оставили для Мэтта под большим деревом мой старый грузовик «Тонка».

Когда мы рассказали папе про крысу и грузовик, он пересказал монсеньору, а тот спросил, не поможет ли Клуб отцов избавиться от крысы. Клуб отцов – это группа пап, которые помогают школе и церкви: красят классные комнаты, чинят поломанные парты и столы, и, как выяснилось благодаря моему отцу, еще и убивают крыс. Вообще-то именно мой папа несколько лет назад и организовал этот клуб, потому что в школе уже был Клуб матерей, который устраивал всякие благотворительные события вроде распродаж выпечки и «белых слонов», где сбывали старый хлам, чтобы собрать деньги для школы, и папа решил, что отцы тоже должны помогать. Поэтому теперь, когда монсеньору нужно, чтобы что-то было сделано, он звонит папе, в том числе и по поводу «ликвидации» Мэтта Лыса, водяного крыса.

Когда все было кончено, я так расстроился, что с папой почти две недели не разговаривал. Если вдуматься задним числом, это было б так просто – убить Мэтта Лыса и скрыть это от меня, а мама могла бы рассказать мне сказку о том, как Мэтт Лыс отправился на грузовике «Тонка» в путешествие через всю страну, чтобы отыскать своих братьев, или еще какую-нибудь подобную чушь, и я бы поверил, потому что я тогда был мелким пацаном и верил, что крысы умеют водить игрушечные грузовики. Но нет, все было не так. Назавтра папа взял меня с собой по делам.

Когда ты маленький, тебе нравится мотаться с папой по делам, потому что, если вы идете по магазинам, почти наверняка на пути вам попадется «Карвел», и в девяти случаях из десяти папа спросит, не хочешь ли ты мороженого, вот почему я всегда соглашался мотаться с ним по делам. Но в тот день нашей первой и единственной остановкой была «Скобяная лавка Хенри», которая к тому же находилась прямо рядом с «Закусочной Баззи», а потому я надеялся, что мы хотя бы зайдем за «Дзынь-дзынями», или «Йодлями»[77], или пирожными «Хозяйка» с кофейной начинкой, если уж он откажет с мороженым, но и этого не случилось. Наверное, он был слишком сосредоточен на предстоящем деле.

Хенри и Баззи – два старых немца, из тех времен, когда в лютеранскую церковь набивалось битком, и «вот это были времена, верно, Баззи?». До того, как «открылись шлюзы Бруклина и Куинза и хлынула волна ирландцев и итальянцев с их огромными семьями». Папа обожает этих двух стариканов, потому что любит таких стариков, которые рассказывают старые байки про давние времена, даже если они всякий раз непременно повторяют, что все католические семьи вроде нашей, приехавшие из города, всё тут испортили.

– Зачем им десятеро детей, если у них нет фермы? Никакого смысла. Вот была бы ферма, тогда нужны руки для работы. А так в толк не возьму, зачем десяток или одиннадцать детей под одной крышей, – говорит Хенри.

Каждый раз, как ни зайдем к Баззи, он начинает рассказывать, как высаживался в Нормандии в День «Д». Папа аккурат на середине заказа сэндвича с ростбифом, а Баззи решает, что сейчас самое время показать свои боевые ранения.

– Я только спрыгнул с десантного «Хиггинза»[78], по пояс в воде, и тут немецкий пулемет прошил мне брюхо.

Баззи задирает рубашку и являет живот с самыми жуткими шрамами, какие только можно представить. Показывает, где в живот вошли пять пуль, и на большой шрам от того, как медики разрезали его и вытащили четыре из них.

– Одну оставили – на удачу. – Баззи смеется.

– Эй, Базз, – говорит папа, – может, ты лучше показывай нам свои шрамы, когда мы заходим за пивом, а не сразу после того, как я заказал сэндвич с ростбифом. – Баззи опять смеется, хотя этот разговор у них происходил уже раз в сотый. Папа говорит, Баззи вечно рассказывает эту байку, чтобы напомнить людям, что не все немцы были нацистами.

Второй старый немец, Хенри, даже старше Баззи и, как и тот, травит одни и те же байки всякий раз, когда мы заходим в его лавку.

– А я тебе рассказывал, как на месте торгового центра «Зеленые акры» когда-то был аэродром Кёртисса и как оттуда летали Чарлз Линдберг и Амелия Эрхарт?[79]

– Это вряд ли, – говорит папа, а я смотрю на него как на чокнутого, потому что мы слышали это уже миллион раз.

– Когда я был мальчишкой, мы сидели в высокой траве у конца взлетной полосы и смотрели, как самолеты взлетают и садятся. Лежали на спине, и самолеты пролетали так близко, что можно было помахать пилоту – они махали в ответ. Даже сам Чарли Линдберг. Невероятно. А потом они взяли и понастроили там этот клятый торговый центр? Думмкопфы.

Мне нравится слово «думмкопфы», потому что по звуку оно то же самое, что и по смыслу. Баззи называет думмкопфом любого, кто подходит к прилавку и еще не решил, что заказать.

– О чем ты, к чертям, думал последние десять минут, ты, думмкопф? Мне весь день делать нечего, только ждать, чтоб ты определился? Следующий!

Если Баззи назвал тебя думмкопфом, а ты не знаешь, что это значит, ты все равно поймешь, что он назвал тебя идиотом, потому что именно так оно и звучит. То же самое со словом «прихвостень»: даже если никогда раньше такого слова не слышал, все равно ясно, что это что-то нехорошее. Шмак, шлемель и шмегегге[80] тоже забористые слова, но мое любимое – «шелудивый». Это значит «грязнуля», только хуже. Если кого-то назвали шелудивым, сразу понятно, что это, скорее всего, человек не очень-то чистый и опрятный. Даже по тому, как это слово ощущается во рту – шелудивый, – уже ясно, о чем речь. В нашем квартале есть семья, которую мы зовем «шелудивые О’Ливи», и это имя им в самый раз: у них восьмеро детей, один грязней другого. Говорить вам, что о них думали два старых лютеранина, когда они приехали жить в наш район, вряд ли надо.

Тут папа выкладывает Хенри историю, которую уже выдавал ему миллион раз, но Хенри, похоже, все равно ее не помнит. Наверное, так у стариков и бывает – они всё рассказывают и рассказывают друг другу одно и то же. Когда повторяешь любимую байку новому человеку, это еще можно понять, но эти двое берутся за свое при каждой встрече.

– Когда я был мальчишкой, – говорит папа, – мы точно так же торчали в Ла-Гуардии[81], когда это еще был маленький сонный аэропорт. В школе я учился с парнем, который переехал в Асторию, и летом мы гоняли от его дома на велосипедах ловить рыбу в ручьях, которые тогда текли по болотам, а по дороге назад прятались в кустах у конца полосы, ложились на спину и смотрели, как эти здоровенные самолеты взлетают и садятся прямо над нами. И скажи мне, Хенри, было ли для ребенка что-нибудь более захватывающее?

Хенри не отвечает. Просто кивает с улыбкой. И папа тоже кивает с улыбкой. И вот они оба стоят молча, кивают, рассеянно смотрят куда-то и улыбаются. Наверное, поэтому старики так любят рассказывать одни и те же истории из своего детства – от них хочется улыбаться.

В общем, папа рассказывает Хенри про Мэтта Лыса, водяного крыса, и что монсеньор хочет, чтобы с крысой «разобрались». Хенри кивает, уходит за прилавок и возвращается с пятью громадными мышеловками.

– Этого хватит, чтобы разобраться с вашей крысой, запросто, – говорит он. – Только никакого сыра, как в мультфильмах. Туда надо чуток арахисовой пасты. Крыса его обожает. Мышь, та сыр любит. И еще обязательно застели все газетами. Газеты по всему полу, и даже попробуй приклеить немного на стены. Вот, я тебе и малярного скотча дам. Газеты нужны потому, что, когда крыса полезет за арахисовой пастой, ловушка захлопнется так сильно, что разрубит ее пополам, поэтому будь осторожен, когда соберешься ставить. Зазеваешься – рискуешь остаться без пальца. А газеты нужны, чтобы не убирать потом всю эту дрянь, поэтому не жмотничай на газеты, если неохота потом оттирать крысиные кровь и кишки у вашего монсеньора со стен.

По дороге домой ловушки лежали на переднем сиденье рядом с папой, потому что я отказался сидеть спереди с ним и с этими штуками, которые разрубят Мэтта Лыса пополам и забрызгают стены его кровью. Я влез на заднее сиденье нашего «Фольксвагена», чтобы не смотреть на папу – убийцу крыс. У нас тогда был «Жук», и за задним сиденьем была маленькая уютная ниша, куда мне удавалось втиснуться. Туда-то я и забился и проревел всю дорогу домой.

Когда мы припарковались у дома, я отказался вылезать, и папа оставил меня в машине. Открыл окна, чтобы мне было чем дышать, но все равно стало слишком жарко, и в конце концов мне пришлось вылезти и дальше реветь уже на заднем дворе.

После этого каждое воскресенье, проходя под стеной церкви по дороге на мессу, я искал Мэтта Лыса, водяного крыса, но больше никогда его не видел. Спасибо, папа.