В прошлом году папа подарил мне на день рождения пишущую машинку. Такое случается, если выигрываешь на поэтическом конкурсе. Вот мне повезло-то. Папа из всего этого сделал целое дело, вручил мне эту машинку, будто это новый велосипед или что-то типа. Это не новая электрическая модель или что-нибудь вычурное, он просто починил эту здоровенную клятую железяку, которую мы погребли в подвале вместе с остальным хламом. Папа сказал, что она осталась от его отца.

– Не то чтоб тот говнюк умел печатать. Бродяга едва читать умел.

– Зачем же ему была нужна машинка? – спрашиваю.

– Потому что твой дед недолгое время служил продавцом в фирме пишмашинок Л. К. Смита[38], пока его оттуда не выперли за кражу подотчетного товара и продажу его из багажника его машины, – отвечает папа. Он работал там во время Второй мировой, а потому легко представить, до чего это старая была вещь, но пока вот на ходу. – Эту вот он зачем-то оставил себе, и, когда Бабуля наконец расчистила его чулан, обнаружила ее там припрятанную на верхней полке под семью старыми обувными коробками, битком набитыми купюрами по пять и десять долларов, – сказал он.

Как бы ни радовала меня пишмашинка, я бы предпочел обувную коробку с деньгами.

– А чего он держал те деньги в обувных коробках, а не снес в банк? – допытался я.

– Твой дед был убежден, что на белом свете полным-полно жулья, включая и банки, – сказал папа. – Знаешь одного – опознаешь всех, говаривал он.

– А что Бабуля сделала с теми деньгами? – спросил я.

– Она выдала мне две тыщи, чтоб внести залог за этот дом. То есть, как ни крути, видать, от старого сукина сына какая-никакая польза мне есть, – шутит он. – А теперь с этой машинкой есть от него польза и тебе.

Нью-йоркскую историю нашей семьи папа нам рассказывать обожает. Он сводил нас с Томми в каждое здание, где когда-либо жил или работал каждый наш родич, включая старую контору «Компании пишмашинок Л. К. Смита» на Бродуэе рядом с Ратушей и зданием «Вулуорта». Мы побывали на старой фабрике «Набиско»[39] на Уэстсайдской магистрали, где его мать работала во время войны, у гаража грузовиков, принадлежавших его деду, на Западной Тридцать восьмой улице, в доходном доме № 441 по Десятой авеню, где отец родился, у старых стойл на Двадцать восьмой улице, где теперь ремонтная мастерская такси и где его прадед был мальчишкой-конюхом в 1880-е, и у меблирашек на Восьмой авеню, где тот же прадед познакомился со своей будущей женой, моей прабабкой. Мы повидали все церкви – Святого Бернарда на Четырнадцатой улице[40], где женились его родители, и Святого Креста на Таймз-сквер, где он был мальчишкой-алтарником и съезжал в гробу по лестнице в церковный подвал. Повидали и квартал, где он когда-то учился в старших классах, – школу Святой Анны, что на углу Семьдесят шестой и Лексингтон, до того как здание снесли, а саму школу перевели в Куинз. Когда мы стояли на тротуаре в том месте, где было когда-то школьное крыльцо, отец покачал головой и прочитал свое любимое стихотворение:

* * *

– В квартале этом был я,

   зовется так же он;

На миг его покинул,

   но с прошлым теперь разлучен;

Здесь вечно все переменчиво,

   проспекты привольем манят;

Не завладеешь Нью-Йорком,

   он жив будет и без меня.

* * *

Не хочу, чтоб вы подумали, будто с тех пор, как я выиграл в поэтическом конкурсе, я теперь и все стихи помню на память и могу их читать, как папа, эдак от зубов. Мне пришлось сходить в мастерскую в подвале и списать эти строки с обрамленной черно-белой фотографии. Это снимок старого Пенсильванского вокзала с тем самым стихотворением на отпечатке. Если очень хочется увидеть мою маму в слезах, достаточно спросить ее о старом Пенне.

Мы побывали и во всех участках, где работал папа: № 2–4 в Верхнем Уэстсайде, № 6 в Гренич-Уиллидж, № 19 в Истсайде, в новом полицейском управлении возле Ратуши и в старом полицейском управлении, которое из всех старых зданий города мне нравится больше всего. Мы туда пришли, и отец показал нам угловое окно на Сентер-стрит, где раньше был кабинет Теодора Рузвельта, когда тот был комиссаром полиции[41]. Он показал нам заднюю дверь на улице Бакстер, которая вела вниз, в камеры. Рассказывал, как иногда негодяи предпринимали последнюю попытку сбежать, когда их выводили из «падди-фургона»[42], и ему приходилось гоняться за ними по кварталу. При словах «падди-фургон» он хохотнул и предупредил, чтоб я ни в коем случае не повторял это при Деде Максуини, потому что отец моей мамы на дух не выносил это выражение.

Дед говаривал: «Это противу ирландцев, вот что это такое. “Падди-фургон” – это фургон для падди, так? Именно так – и это противу ирландцев!»

У него был целый список других слов, о которых он говорил, что «ими бросаются в ущерб самим ирландцам. Hooligans, shenanigans, donnybrook и mulligan[43], к примеру. Не потерплю я никаких противу-ирландских настроений в этом доме, вот как есть».

Дед заканчивал почти каждую фразу чем-нибудь таким – «вот как есть», или «так-то вот», или «вот и весь сказ». Например, когда мы пришли к нему в квартиру и Томми украл бутылку пива, чтобы выпить ее на крыше, он сказал: «Я хочу знать, кто из вас двоих, паршивцев, стащил мою последнюю бутылку “Шефера”[44], вот и весь сказ».

* * *

Когда мама узнала, что мы были возле школы, где учился папа, она расстроилась, что он не сводил нас и к ее школе.

– Всего-то пройтись несколько кварталов вниз по Лексингтон-авеню было бы не так уж трудно, а? – сказала она.

Поэтому нам пришлось устроить особую вылазку в город и посмотреть и на ее школу – Святого Викентия Феррера[45], на пересечении Шестьдесят пятой и Лексингтон, в квартале от таверны Донохью, куда мы ходим каждый День святого Патрика после парада, потому что знаем хозяина Майка: бар находится прямо за углом от 19-го участка, где раньше работал папа. «Донохью» – это еще и то самое место, где мама впервые в жизни законно выпила алкоголь после того, как ей и ее одноклассникам исполнилось по восемнадцать, и куда они с ее отцом отправились ужинать после выпускного, чтобы отпраздновать, потому что это всего в нескольких домах от школы, вот так-то, и разве не шикарно было бы зайти и отметить это стаканчиком.

С «Донохью» у мамы связано много воспоминаний. В День святого Патрика она обязательно выпивает стаканчик в углу у окна, у самого входа – за своих старых подруг и последние школьные годы.

– Помню, сидели мы с подружками прямо здесь, на этих табуретах, будто это было вчера, – говорит она мне. – Поднимали стаканы и пили за наши большие планы на будущее. А теперь будущее уже здесь, и все пролетело слишком быстро, – добавляет она, и в глазах у нее грусть.

Именно в этом углу бара в прошлый День святого Патрика я впервые понял, что, может быть, мои родители не так уж счастливы вместе. Мама разговаривала с женой другого полицейского, не заметив, что я стою рядом и все слышу.

– Когда он сказал, что наймется в полицию, я, помню, подумала: «Ну вот, прощай, мечта», – сказала мама.

– Какая мечта? – спросила та женщина.

– Что у меня будет жизнь, не похожая на ту, в какой я выросла. Ну знаешь, не сводить концы с концами. Жена госслужащего, от зарплаты до зарплаты.

– Ой, да это не так уж плохо, – сказала женщина.

– Не плохо. Но ведь не о такой жизни мечтает юная девушка, а? – сказала мама.

Я быстро отвернулся и побежал сквозь толпу искать других детей под каким-нибудь столом, где они распивали стибренное с барной стойки пиво. Я сделал глоток, чтобы они не стали надо мной смеяться, а потом еще один, потому что мне было грустно, а все грустные люди, которых я знаю, пьют, особенно в День святого Патрика. И хотя в тот вечер я потягивал выпивку под столом, пьяницей, из-за которого у матери сердце вдребезги, я становиться не собираюсь, но в тот День Патрика мне ее сердце было без разницы.