После ужина по пятницам, когда папа не на работе, мы всегда отправляемся вместе прогуляться в Бэй-парк. Он на берегу залива Хьюлетт, недалеко от того места в Восточном Рокауэе, где мы держим нашу лодку. Когда я был маленький, мы с Томми и наша старая собака Келли гуляли вместе, но Келли умерла, а Томми ни в какие отцовско-сыновние занятия больше не затащишь, потому что слишком он крутой, чтоб гулять с отцом и своим мелким братцем. Должен признать, скучаю я по тем нашим прогулкам втроем.

Стоило нам вкатиться на парковку, мы с Томми сразу же срывались и мчались к бетонной стенке, где рыбаки закидывали удочки на луфаря или охотились на голубых крабов. Отец раскуривал сигару и спускал Келли с поводка. Келли убегала в поисках дохлых мечехвостов, чтобы проделать привычное собачье, то есть изваляться спиной во всякой дохлятине, какую найдет, что сводило маму с ума, потому что, когда мы оказывались дома, Келли сигала на диван, где мама читала, и та ее гладила, но Келли смердела дохлыми тухлыми меченосцами, и у мамы теперь воняла рука, и мама принималась вопить на отца, а тот – на нас с Томми, чтоб срочно отмыли собаку, а эту задачку Томми вечно спихивал на меня. Чтоб вы знали, меченосцы – это вам не красивенькие голубые крабы, каких дают в ресторане. Это такие здоровенные бурые, доисторические с виду штуковины с уродливыми жесткими панцирями, утыканные мелкими шипами, а еще у них длинный заостренный хвост, и он ядовитый. Папа говорит, они на Земле со времен динозавров, и вид у них соответствующий.

Пока папа курил сигару, а Келли выискивала себе меченосца, чтоб в нем вываляться, мы с Томми направлялись в тростники к кромке воды, чтоб поискать там пустые пивные бутылки. Найдя такую, мы зашвыривали ее в воду, и дальше предстояло выяснить, кто первым попадет в нее камнем и потопит, пока течение не утащило ее в море. Пусть выигрывал вечно Томми, я все равно обожал эту игру. Так здорово было, когда бутылку уволакивало стремительно прочь от берега, но при этом удавалось добить ее прежде, чем ее унесет так, что не добросишь.

В парке есть и поле для гольфа на девять лунок, зона пикников, бейсбольные площадки и здоровенное травяное поле посередине, где парни с Ямайки – я имею в виду страну, а не район в Куинзе – играют в крикет. Обычно мы останавливаемся посмотреть на игру, даже если не понимаем правил, потому что смотреть все равно здорово. Однажды, когда были помладше, мы с Томми пришли на то поле в бейсбольных формах: тогда только что закончились наши игры Детской лиги, и ребята-крикетисты спросили у нас, не хотим ли мы поотбивать подачи у них в игре. Меня поставили первым, и я промахнулся по всем мячам подряд, а Томми в бейсболе очень хорош, поэтому я не сомневался, что он хотя бы раз да попадет по мячу. Но ему удалось даже больше. Томми вышел и принялся так лупить по мячу, что ребятам это страшно понравилось, и они шутили насчет того, что ему самое место у них в команде, и Томми был так счастлив, что улыбался во все лицо.

Томми в спорте всегда был самородком, и мне иногда завидно, потому что по его виду кажется, будто это проще некуда. А еще он производит такое впечатление, будто это очень весело, потому что на лице у Томми, когда он играет, вечно широченная улыбка. Наверное, когда у тебя что-то отлично получается, ты, занимаясь этим, улыбаешься.

– У него будь здоров глаз, у пацана этого, – говорит папа, глядя, как Томми отбивает раз за разом. Отец в тот день тоже улыбался.

Но на прошлой неделе были только мы с папой, и он не улыбался. Келли не стало минувшим летом, и отец не хочет заводить другую собаку, потому что, говорит, не хочет еще раз пережить это. Под «этим» он подразумевает то, как Келли заболела, и нам пришлось ее усыпить. У нее был какой-то типа рак. Поскольку мама оказалась очень расстроена, а Томми носило невесть где, в ветеринарку усыплять Келли поехали мы с папой.

Отец не хотел, чтоб я с ним ехал, но я заревел и сказал:

– Это моя собака, и мне надо быть последним, кого она увидит перед смертью, чтоб ей было безопасно. – Ну и папа согласился взять меня с собой.

По дороге туда все мы втроем помалкивали. Келли вела себя тихо и будто бы вроде как понимала, что́ сейчас произойдет. Я молчал, потому что знал, что́ сейчас произойдет. Папа же молчал, потому что, наверное, понимал, что, если заговорит, может разреветься.

Сами знаете, как иногда пытаешься удержаться от слез и вроде бы хорошо получается и кажется, что преодолел их, но потом приходится что-то сказать, и стоит только открыть рот, как подбородок начинает дрожать, и разверзаются хляби, и слезы катятся, и расхныкиваешься напрочь? Думаю, это-то с папой в той поездке и происходило. И если б он расплакался, то было б целое дело, потому что я его в слезах не видел сроду. Он, напомню, парняга, который шутит шутки про то, как его собственного отца застрелили насмерть, и возит своих детей в бар, где это случилось, чтоб там с ними выпить в честь великого дня, каким он стал для всей семьи.

Добираемся в ветеринарку, врач объясняет нам, как будут усыплять Келли. Сперва ей сделают укол, от которого она станет вроде как пьяная, а затем следующим уколом усыпят – навсегда. Пока ветеринар все это объясняет, я смотрю на отца, и опять у него такой вид, будто он того и гляди заплачет. С ним происходит то самое, когда подбородок дрожит, и понятно, чего ждать дальше. Ветеринар спрашивает, хотим ли мы держать Келли, пока он делает ей уколы, или лучше подождем снаружи. Я хочу остаться, потому что мне надо, чтобы Келли меня видела и перед тем, как отправиться на небеса, чувствовала себя в безопасности.

Папа спрашивает:

– Ты уверен, что хочешь на это смотреть, парнишка? Будет довольно грустно. – Это первые слова, которые он произносит с тех пор, как мы сели в машину. Но, произнося их, на меня не смотрит, потому что не может, потому что слезы – вот они, готовы брызнуть.

Говорю ему:

– Я уверен.

Келли вкалывают первый укол, и она бродит по кабинету с минуту, и кажется, что все нормально, она похожа на себя обычную, но затем ее начинает качать, как пьяную в стельку, и она падает. Я бросаюсь к ней и беру ее на руки и обнимаю и смотрю на папу, и вот оно, папа плачет.

– Давай, пусть врач делает свое дело. Ни к чему тебе это видеть.

Но я никуда не ухожу. Теперь реву и я, потому что Келли у меня на руках и я знаю, что она растеряна, однако в основном я реву потому, что никогда не видел, как плачет мой отец, и от этого еще горше.

Ветеринар говорит:

– Мальчик пусть остается, если хочет. Ей у него на руках, кажется, радостнее.

Отец едва в силах и слово вымолвить, подбородок у него трясется, и он просто качает головой и говорит:

– Я подожду тебя снаружи.

Папа выходит, а я сажусь, не выпуская Келли из объятий, и врач говорит:

– Похоже, пора. Ты готов попрощаться?

Я киваю и целую Келли в то место у нее на голове между ушей, где ей нравилось, чтоб ее чесали, и шепчу ей, что люблю ее. Ветеринар берется за шприц и втыкает его ей в переднюю лапу, и, когда вещество-которое-усыпляет входит в Келли, она поворачивает голову и смотрит на меня, прямо в глаза, и вид у нее растерянный, словно она думает: «Что тут происходит?» А затем голова у нее повисает, и на этом всё. Ее больше нет. Ничего грустнее не увидишь. Даже теперь, когда я это пишу год спустя, все равно реву. Ветеринар позволяет мне сидеть с нею в обнимку на полу сколько захочу и говорит, что я очень сильный юноша.

– Ты ей это облегчил, – говорит он перед тем, как уйти. Чуть погодя заглянула медсестра и спросила, в порядке ли «мы». Я решил, что это мило с ее стороны – вот это «мы». Кивнул, и она забрала у меня Келли, а через несколько недель мы забрали ее прах. Мы с отцом захоронили половину ее праха под кленом у нас на заднем дворе, потому что там было ее любимое место, где она писала по утрам.

– Теперь нам ни за что нельзя продавать этот дом, – сказал я папе после того, как мы произнесли молитву. Второй половиной мы посыпали всех дохлых меченосцев, каких смогли отыскать в Бэй-парке.

Страннее всего в смерти Келли и в папиных слезах было то, что папа эту собаку вообще-то не особенно любил. Как-то раз мы на рождественских каникулах ездили в полицейский лагерь на север штата и тогда сдали Келли в собачью гостиницу. Когда вернулись, мы с мамой поехали в новый «Фудтаун»[37] купить еды на ужин, а папа – за Келли. Он сказал, что, когда привез ее домой, она с виду была нормальная, но с собакой явно было что-то не так. Обычно, когда подъезжала мамина машина, у Келли сразу уши торчком и она мчала к боковой двери встречать маму. А когда она открывала дверь, Келли прыгала ей на руки, лизала ей лицо и лезла целоваться, что папа считал отвратительным.

– Эта собака целый день шляется по улицам, нюхает задницы и жрет дерьмо, а ты ее целуешь, – говаривал он.

Маме было без разницы. Она обожала Келли. Но в этот раз, когда мама вернулась из магазина, Келли не выбежала. Она пряталась под кроватью в комнате Томми – кто бы мог подумать – и не выходила. Мы сразу поняли, что дело неладно, поскольку Келли никогда не заходила в комнату Томми – он на нее всегда ноль внимания, потому что и дома-то не бывал. В конце концов, чтобы выманить ее из-под кровати, мы поставили на пол миску с кормом. Пока Келли ела, мама наблюдала за ней и думала: что-то с собакой не то.

– Тебе не кажется, что она как-то изменилась? – спросила она.

И правда. Она выглядела толще и ниже, а шерсть была тусклее.

– Ага. Похоже, – сказал я.

– Чем они ее в том приюте кормили? Взгляни на ее шерсть. Ужасно выглядит, – сказала мама.

Я сел на пол, чтобы погладить Келли и рассмотреть поближе, и тут увидел это. У Келли теперь был член.

– Мам, они с ней вытворили что-то странное. Глянь.

Я поднял собаку, чтобы показать маме ее новенький член. Мама рассмеялась, покачала головой и сказала, что это типично для моего отца.

– Ты можешь себе такое представить? – Мама хохотала. – Как ему удалось притащить домой не ту собаку?

Короче, мы с мамой отвезли эту облезлую дворнягу обратно в гостиницу и обменяли ее на нашу Келли. Теперь-то вы понимаете, почему мне показалось странным, что папа плакал, когда ее усыпили.

* * *

Тем летом, в начале его, когда мы с папой гуляли вдоль воды по Бэй-парку, я снова спросил его, не завести ли нам новую собаку. Он опять сказал, что не хочет проходить через «это» повторно, а потом добавил:

– К тому же ты скоро и сам меня бросишь, оно и так будет достаточно тяжко.

– С чего ты взял? – говорю я. – Я никуда не собираюсь, ну?

– Еще как, – говорит он. – Скоро тебе придет время вылетать из гнезда, как уже вылетел твой брат Томми.

Я делаю вид, будто не понимаю, о чем он, хотя прекрасно понимаю. Точно то же самое, чего боится мама. Подростки расстаются с родителями, и родителям от этого грустно. Когда Томми стал подростком, он бросил родителей, как дурную привычку. Перестал хотеть на рыбалку, на пляж, в кино, перестал сидеть с нами вечерами во дворе и смотреть матчи «Янки» – всякое такое, что мы раньше делали всей семьей.

– Слушай, так бывает, когда начинается у тебя созревание. Это естественно. Тебе захочется независимости. И тусоваться с папашей станет не круто. А потом гормоны вдарят, и ты сделаешься таким же злым и угрюмым придурком, как твой брат, и я сам не захочу с тобой общаться. – Он пытается пошутить, потому что так он обычно и делает, но я знаю, что ему это смешным не кажется.

Теперь я чувствую, как у меня дрожит подбородок и на глаза наворачиваются слезы, и не могу их сдержать, потому что боюсь, это правда, и я видел, как такое произошло с Томми. Томми орал и вопил на папу, и мне было так больно смотреть, как они ссорятся, что я поклялся себе никогда таким не делаться. Обнимаю папу, чтоб он не видел моего лица и слёз, и говорю, что никогда его не брошу. Но мне страшно. В конце лета у меня день рождения, мне исполнится тринадцать, я стану подростком, вдарят гормоны, и я стану угрюмым и кислым, и ясно, что этого не сдержать, потому что я не знаю ни одного подростка, который не вел бы себя со своими родителями как козлина.

Когда папа садится на скамейку докурить сигару и посмотреть, как рыбацкие лодки возвращаются в гавань, я подхожу сзади, обнимаю его за шею и кладу подбородок ему на плечо, и смотрю на лодки вместе с ним.

Он говорит:

– Вот это самое, сынок. По этому я буду скучать крепче всего.

Голос у него странный, мягкий, совсем не такой, как обычно. Я не смотрю на папу, потому что знаю, что он снова плачет, а мне не хочется это видеть.

Потом, уже дома, я пытаюсь рассказать Томми про этот странный разговор и папины слезы, а он такой просто:

– Да на хер его. Папаша задолбал.