Мэри читала, а Эйнсли слушала.

– Не делай пауз между страницами, – посоветовала Эйнсли. – Это прерывает повествование. Тебе стоит читать несколько строк заранее или говорить медленнее, пока не перевернешь страницу, чтобы произнести предложение без заметных пауз.

Мэри прочитала:

– Уроборос умерщвляет, сочетается браком и оплодотворяет сам себя. Он – мужчина и женщина, оплодотворяющий и оплодотворяющийся, пожирающий и дающий жизнь, активный и пассивный, сверху и снизу.

– Верно, – сказала Эйнсли. – Здесь все понятно.

– Разве? – спросила Мэри. – Но как он может спариваться сам с собой?

– Засовывает хвост себе в рот, вот как.

– Значит, он размножается метафорически, – сказала Мэри.

– Не глупи, – ответила Эйнсли. – Это наука.

Мэри продолжила читать, а Эйнсли – слушать. Мэри балансировала на табурете, скрестив ноги. Эйнсли лежала на полу, раскинув в стороны руки, ноги и волосы. Обе были умными, но весьма юными и податливыми, поэтому еще не было понятно, которая из них умнее. Они единственные в своем окружении читали много книг, поэтому часто читали вместе, но помимо этого они долго гуляли по лесам вокруг их домов, а летом загорали и плавали в общественном бассейне.

Кем только они себя не считали, но прежде всего они считали себя теми, в ком другие видят молодых женщин, что, очевидно, влекло за собой множество неприятностей, с большей частью которых они уже столкнулись, но пока еще не со всеми. Между собой они шутили, что на самом деле они не девочки, а растения, чьи души по ошибке направили не в те сосуды, а потому секс не имел для них особого смысла и всегда требовал долгих обсуждений. Оправдывая свои растительные альтер-эго, девочки иногда называли друг друга Розочкой и Беляночкой, потому что у Мэри были темные пышные кудри, как у Розочки, а у Эйнсли – светлые прямые волосы, как у Беляночки. Кроме того, они жили в таком месте, куда можно было добраться только по лесу, и им казалось, что они живут в своей любимой сказке: они всегда ходили друг к другу в гости по тропинкам, усыпанным сосновыми иголками, – поэтому хорошая шутка в итоге превратилась в настоящую приятную фантазию о том, что однажды они и правда станут розами и окажутся в одном букете.

– Как можно быть одновременно и сверху, и снизу? – спросила Мэри.

– Находясь внутри чего-то другого, – сказала Эйнсли.

– А-а, понятно.

В гостиную, где они читали, вошла мама Мэри. Она была в брючном костюме и выглядела очень уставшей, волосы были зачесаны в тугой хвост, а в трещинах на губах затаилась помада.

– Как думаешь, как можно съесть самого себя? – спросила Мэри у мамы.

– Чего хотите на ужин? – спросила мама Мэри.

Эйнсли подтянула колени к груди и села, а Мэри слезла с табурета. Девочки последовали за мамой Мэри на кухню.

На кухне уже сидели папа и младший брат Мэри, а на столе стояла миска с апельсинами. Младший брат Мэри едва научился жевать и сидел пристегнутый к детскому стульчику с поддоном, собиравшим всю еду, которую ему не удалось размазать по лицу или донести до рта.

– Спасибо, что пригласили на ужин, – сказала Эйнсли.

– Поверить не могу, они закрывают еще один офис, – сказал папа Мэри.

– Пожалуйста, давай поговорим о чем-то другом, – попросила мама Мэри.

– Ну что, Эйнсли, хочется снова в школу? – спросил папа Мэри.

Эйнсли не хотелось снова в школу, потому что ее заставили записаться на физкультуру, в отличие от Мэри, которая и так планировала ходить на несколько спортивных секций, включая футбол. Эйнсли не любила спорт. Мэри посоветовала ей попробовать что-то одиночное, например, бег или плавание. Это лучше, чем после физкультуры потной сидеть на уроках и на перемене поспешно переодеваться в шорты. Эйнсли так и не придумала, какой из вариантов принесет ей меньше страданий. В итоге из-за своей нерешительности она пропустила срок записи в спортивные секции, и, таким образом, ее автоматически внесли в списки тех, кто обязан ходить на физкультуру.

– Я очень хочу перейти в старшую школу, – сказала Эйнсли, подразумевая, что устала быть ребенком.

Это было не совсем правдой, потому что она подозревала, что и взрослым она быть устала. Как бы то ни было, это не имело значения, потому что папа Мэри снова заговорил об офисах и о том, чего он хочет от своей компании и чего компания, по-видимому, хочет от него. Мэри заметила, что папа выпускает слова в воздух, словно спороносное растение. Он смотрел на маму Мэри, но его слова беспорядочными брызгами разлетались повсюду – по всей кухне, и Мэри это показалось отвратительным.

– Нам было бы странно есть самих себя, – сказала Эйнсли, обкусывая куриную ножку. – Отсутствие хвостов, разумеется, не помеха, однако процесс будет беспорядочным. Конечно, это вполне осуществимо, другой вопрос: насколько мы продвинемся? Хотя с помощью наркотиков или чего-то такого должно получиться неплохо.

– А мне кажется, речь скорее о метафорическом поглощении, – сказала Мэри. – Может, имеется в виду самопознание? Однако в идее поглощения есть своеобразная жестокость. Может, тогда способность людей к самоуничтожению?

– Думаю, каждая из нас должна задать себе этот вопрос. Смогла бы я съесть себя? Что ж, как я и говорила до этого, вопрос только в том, насколько мы продвинемся.

Мэри и Эйнсли вышли из-за стола и помыли за собой посуду. Они вернулись в гостиную, сели за компьютер и зашли на сайт городской библиотеки, где заказали несколько книг о каннибализме.

– Розам, должно быть, невероятно сложно съесть себя! – пошутила Эйнсли.

– Пожалуй, ты права, – хихикнула Мэри. – У нас бы не было рта, чтобы засунуть себя туда. Сначала пришлось бы как-то преобразовать свои тела в свет, а затем научиться поглощать солнечные лучи.

– Звучит повеселее, чем засовывать в себя конечность за конечностью, – сказала Эйнсли.

В девять часов вечера Эйнсли собралась домой. Мэри ее обняла и проводила до заднего крыльца, откуда Эйнсли отправилась в лес. Ее золотисто-белые волосы развевались за спиной, а Мэри следила, как светлые пряди растворяются в чаще деревьев.

Утром они встретились в библиотеке, чтобы забрать свои книги о каннибализме. Набив ими рюкзаки, они вышли на улицу и свернули влево. Они пошли вдоль главной магистрали. Справа мимо них проносились машины. Одна из них замедлилась прямо рядом с девочками и опустила стекло. Внутри сидело четверо или пятеро парней, на вид им было лет двадцать. Один высунул голову из окна и что-то крикнул Мэри и Эйнсли. В машине пульсировала музыка. Несуразный комментарий молодого человека касался внешности обеих девочек и подразумевал его желание их изнасиловать. Эйнсли и Мэри не посмотрели ни на мужчин, ни друг на друга. Они схватились за лямки своих рюкзаков и уставились вперед. Замедлившаяся машина мешала движению, и грузовик сзади начал нетерпеливо сигналить. Молодые люди закрыли окно и уехали, а девочки продолжили свой путь, только Эйнсли предложила все же уйти от дороги и пройтись по лесу. Добравшись до парка у городской площади, они в изнеможении сели на скамейку. Мэри рассеянно читала вслух, едва открывая рот. Шум от дороги в отдалении казался особенно резким. Эйнсли, которая обычно возмущалась, если что-то мешало читать, на этот раз не жаловалась. Пока Мэри читала статьи из психологических журналов, где выдвигались теории относительно желания съесть себя, Эйнсли положила голову ей на колени и слушала. Почти все сходились во мнении, что это половое влечение, гипертрофированное желание совокупляться с самим собой, вводить в свое тело собственную плоть и таким образом доводить себя до оргазма.

– А если хочется съесть человеческую плоть, но чужую? – спросила Эйнсли. – Если хочется съесть не себя?

Мэри положила журнал на скамейку.

– Думаю, у этого должна быть совсем другая причина, – сказала она. – Это больше похоже на одержимость, на желание обладать кем-то настолько сильно, что хочется уничтожить.

– Но что, если это не желание уничтожить? – спросила Эйнсли. – Что, если это желание заняться сексом?

– Подожди, – сказала Мэри и снова начала листать страницы. – Может, между теми, кто хочет съесть других, и теми, кто хочет съесть себя, и правда есть сходство.

– Быть таким человеком очень грустно, – сказала Эйнсли. – Кого-то другого и правда можно съесть. Эту фантазию хотя бы можно осуществить. Но вот съесть самого себя? Не выйдет.

– Но ведь в этом и есть смысл уробороса, разве нет? – спросила Мэри. – Именно это он и сделал.

– Мы этого не знаем, – сказала Эйнсли.

– Ну, книга на это намекает, – сказала Мэри. – Страница после иллюстрации пуста.

Мэри нашла статью о мужчине из Японии, которому хотелось съесть и других, и себя. Она прочла, что японец и в самом деле кого-то съел: он выстрелил в затылок молодой француженке и положил ее тело в холодильник. Психиатр, который и написал эту статью, приложил к ней несколько стенограмм своих разговоров с японцем. Самую интересную часть Эйнсли прочитала вслух:

В: Зависит ли ваше желание съесть человека от его пола?

О: Да. Мне всегда хотелось съесть только женщин.

В: Когда вы впервые почувствовали желание съесть женщину?

О: Когда я учился в первом классе. Мне захотелось съесть девочку. Ее звали Юи. У нее были длинные прямые волосы, которые ее мама всегда подвязывала фиолетовым бантом. Однажды я забыл пенал, и она поделилась со мной ручкой. Наши руки тогда соприкоснулись, и я почувствовал, что хочу ее съесть.

В: Вам хотелось заняться с Юи сексом?

О: Думаю, я не знал, что такое секс. Я учился в первом классе.

В: А сейчас, когда вам хочется съесть женщину, вам хочется заняться с ней сексом?

О: Да.

В: Вам хотелось заняться сексом с француженкой, которую вы застрелили?

О: Да.

В: Перед выстрелом вы ее изнасиловали?

О: Нет.

В: А после выстрела вы ее изнасиловали?

О: Нет.

В: Почему?

О: Потому что мне слишком сильно хотелось ее съесть. Я был слишком занят и взволнован. Я отрезал кусочек от ее ягодицы и положил себе в рот.

– Не думаю, что этому японцу хочется съесть себя, – сказала Эйнсли.

– Да, – согласилась Мэри. – Думаю, ему хочется есть только других.

Эйнсли и Мэри продолжили обсуждать книги по психологии, а полуденное солнце постепенно клонилось к закату, намекая на приближение вечера. Мимо их скамейки прогуливались другие жители города, в основном молодые матери, сиделки и пенсионеры.

– Они смотрят на нас, – сказала Мэри.

– Кто? – спросила Эйнсли. – Те старушки?

– Да, – сказала Мэри. – На нас постоянно кто-то смотрит.

– Но и мы постоянно смотрим на других, – сказала Эйнсли. – Люди есть практически везде, все смотрят на всех.

– Но не все смотрят одинаково, – сказала Мэри. – Те старушки смотрят на нас не так, как смотрели парни из машины. И на тебя я смотрю не так, как смотрели на меня те парни.

– Ну, взгляд парней из машины означает жестокость, вернее, он подразумевает жестокость, – сказала Эйнсли. – Они могли бы даже ничего не говорить, их намерения все равно были ясны.

– А как смотрю на тебя я? – спросила Мэри. – Что содержится в моем взгляде?

– Вопросы, – сказала Эйнсли. – И это главное отличие. У тех парней из машины не было к нам никаких вопросов, потому что они заранее решили, что нам нечего предложить, кроме тел, к которым не было вопросов, ведь их и так было видно.

В час дня Мэри и Эйнсли зашли в гастроном и заказали сэндвичи. Дождавшись их у прилавка, они поблагодарили продавца, забрали свои сэндвичи, завернутые в белую бумагу для мясных продуктов, и вернулись в парк. После еды Мэри и Эйнсли обсуждали летающих по парку птиц и решили, что в следующий раз непременно отыщут книги о птицах, которые живут в лесу рядом с их домами.

Последние несколько недель лета пролетели быстро. Мэри и Эйнсли еще многое планировали сделать до начала учебы. Мэри подслушала, что где-то посреди леса есть место для купания, и девочки собирались его найти. А Эйнсли хотела непременно совершить несколько походов. Обе хотели купить печатный станок, который можно было бы использовать для творческих проектов. К концу лета место для купания они найти успели, а вот печатный станок – нет. В понедельник на День труда весь город отдыхал, а уже во вторник, третьего сентября, началась школа. Расписания Мэри и Эйнсли выглядели одинаково, за исключением урока физкультуры:

Мэри Эйнсли

1. Всемирная история 1. Всемирная история

2. Естествознание (углуб.) 2. Естествознание (углуб.)

3. Испанский язык III 3. Испанский язык III

4. Алгебра I 4. Алгебра I

5. Самостоятельная работа 5. Физкультура

6. Английский язык 6. Английский язык (углуб.) (углуб.)

С понедельника по четверг после учебы у Мэри была часовая тренировка по футболу. Она боялась, что Эйнсли рассердится, ведь они не смогут ходить домой вместе. С другой стороны, Эйнсли сама выбрала физкультуру.

– Почему тебе нравится футбол? – спросила Эйнсли.

– Потому что он помогает почувствовать, какое сильное у меня тело, – сказала Мэри. – Мне нравится, как напрягаются мышцы ног и как мяч стучит по кроссовкам. В этом есть жестокость. Я чувствую жестокость, на которую способно мое тело.

– Тебе никогда не хотелось сделать кому-то больно? – спросила Эйнсли.

– Постоянно, – сказала Мэри. – А тебе?

В первый день занятий ничего особенного не произошло. Девочки встречали знакомых и незнакомых людей. Школа была большим и уродливым бетонным блоком, который, как обнаружила Мэри, был спроектирован архитектором, строившим тюрьмы. На окнах стояли решетки. Эйнсли пошутила, что стены одного из кабинетов их школы точно должны быть мягкими.

На всемирной истории мистер Рейнхарт сразу сообщил, что его урок будет посвящен по большей части умершим людям из далеких земель.

– Что значит “далекие земли”? – спросила Эйнсли на перемене.

– Думаю, он имеет в виду давно мертвые цивилизации, которые в силу прошедшего времени уже не могут нам угрожать, – сказала Мэри.

– А-а, понятно.

Позже на этой неделе учительница английского миссис Тулли задала прочитать роман о девушке, отец которой хотел найти ей жениха, а она этого не хотела, пока не заметила, что один из ее поклонников не так уж и плох. Мэри и Эйнсли роман не понравился: они решили, что главная героиня слишком флегматична и совершенно нелогична.

– Разговоры в этой книге не имеют никакого смысла, – сказала Эйнсли. – Они просто перекидываются фразами, будто в теннис играют.

– Я никогда не играла в теннис, – сказала Мэри.

– Я тоже. Но я видела, как в него играют, и видела людей, которые точно так же перекидываются фразами, – сказала Эйнсли.

– Но если разговор похож на теннис, это значит, что он должен быть непрерывным и оба участника должны перекидываться одной и той же идеей. А в книге все было иначе, – сказала Мэри. – В книге персонажи просто бросаются мячами в других, но никогда не получают их в ответ.

– Ты права, – сказала Эйнсли. – Наверное, разговоры в этой книге можно сравнить с неудачными теннисными партиями.

– Хочешь, как-нибудь поиграем в теннис? – спросила Мэри. – Мы могли бы научиться вместе. Рядом с общественным бассейном есть корт.

– Что-то не хочется, – ответила Эйнсли. – Мысль о дополнительной конечности по типу ракетки меня не радует, это сложно.

– Понимаю, – сказала Мэри. – Думаю, это одна из причин, почему мне нравится футбол: достичь успеха можно и без дополнительных конечностей.

– Мне не нравится футбол, – сказала Эйнсли.

– Я знаю.

В тот вечер, когда Мэри вернулась домой, ей поручили присмотреть за младшим братом, пока мама была на кухне. За братом Мэри было легко присматривать: он был пристегнут к своего рода ходункам с подносом, встроенными ремешками для подгузников, которые помогали ему стоять, и колесиками, которые позволяли брату ездить по гостиной, просто перебирая ногами. Над головой у него была закреплена конструкция в форме мультяшной радуги. С нее свисали разные игрушки, с которыми младший брат Мэри иногда играл, словно котенок. Он поднял голову, увидел игрушечное солнце и попытался его ударить, слегка подтолкнув ходунки вперед и упершись ими в край ковра. Дотянуться до игрушки не получилось: он был слишком мал. Брат Мэри нахмурился и открыл беззубый рот, собираясь закричать. На несколько мгновений он застыл в таком положении, будто чтобы подготовиться к истерике. Мэри подумала, что это, должно быть, одно из самых страшных зрелищ, которые она видела в жизни. Раздался крик, полетели слюни. Из кухни вышла мама.

– Мэри, что с ним случилось? – спросила мама.

– Не смог дотянуться до игрушки, – сказала Мэри. – Он слишком маленький.

– Так что же ты ему не помогла? – в ярости спросила мама, наклонилась и опустила игрушечное солнце пониже, брат Мэри тут же схватил его и засунул в рот.

– Он думает, что это еда, – сказала Мэри.

– Нет, – ответила мама. – Он просто так играет.

– Пытаясь съесть? – спросила Мэри.

– Да.

На следующий день Мэри и Эйнсли встретились перед школой, чтобы почитать и обсудить младшего брата Мэри. Они сели на скамейку для пикника на центральной площади, и Эйнсли начала читать вслух книгу по психологии, где говорилось, что противоположности притягиваются.

– Не думаю, что противоположности притягиваются, – сказала Мэри. – Мой брат – моя полная противоположность, и меня он совершенно не притягивает. Только отталкивает. Я могу говорить, а он – нет. Ему нужны родители, а родителям нужна я. Что может быть более противоположным и отталкивающим?

– И правда, похоже на ложное утверждение, – сказала Эйнсли. – Или, по крайней мере, условное. Ты права, противоположности не притягиваются, даже с научной точки зрения. Например, алмазы не магнитятся к углю. Но автор, как мне кажется, говорит не об этом: если у двух людей есть некая общая база – например, они оба достаточно умны и умеют говорить, – то есть вероятность, что вас будет притягивать именно то, чем вы отличаетесь.

– Но все чем-то отличаются, – сказала Мэри. – Если кто-то ничем не отличается от тебя, значит, он – это ты, а никто, кроме тебя, не может быть тобой.

– Вспомни Беляночку и Розочку, – сказала Эйнсли. – Именно из-за своей противоположности они так хорошо друг друга дополняют, и именно этим интересны для повествования. Их полная противоположность захватывает читателя.

– Они не такие уж и разные, – сказала Мэри. – Их главное отличие – цвет волос. Они сестры и обе превращаются в розы. И по сути, они всю историю говорят одно и то же, например: “О! Мистер Медведь, какой вы страшный, но с вами так весело играть! Почему вы умеете говорить? Берегитесь гнома!” А потом глупая Розочка додумывается выйти замуж за медведя, когда тот принимает человеческий облик, но кажется, и Беляночка не против сделать то же самое. Точь-в-точь как в той книге, что мы читали для миссис Тулли! Только сказка все же интереснее, ведь в ней девочки превращаются в растения.

– Разве это интересно? – спросила Эйнсли. – Беляночка, по сути, предает Розочку, забрав себе более могущественного жениха, принца. Они, конечно, превращаются в растения, но если это растение – роза, то это довольно скучно.

– Ты права, – сказала Мэри. – Вот если бы они превращались в тыквы или в салат-латук. Я люблю тыквы. Думаю, я бы хотела быть тыквой.

– Давай больше не будем называть друг друга Беляночкой и Розочкой, – сказала Эйнсли. – После прочтения той книги для миссис Тулли они больше не кажутся мне достойными подражания. Будем перевоплощаться в кого-то получше.

После этого Мэри и Эйнсли пошли на испанский. Их учительница, сеньора Макдональд, попросила Эйнсли сесть, а Мэри – выйти к доске. Учительница была одета в кожаную юбку до колен и серую водолазку без рукавов. Сеньора Макдональд – женщина с вьющимися морковными волосами и ярко-красными губами – обычно говорила по-испански, но в тот день перешла на английский.

– Мэри, пожалуйста, встань лицом к одноклассникам, – сказала сеньора Макдональд.

Мэри встала лицом к одноклассникам. Мэри сняла рюкзак и положила его на пол. Весь класс смотрел на Мэри.

– Подними руки над головой, Мэри, – сказала сеньора Макдональд.

Мэри подняла руки над головой, затем посмотрела на сеньору Макдональд, а сеньора Макдональд посмотрела в ответ. Затем она подняла палец и указала на три дюйма оголившегося живота Мэри над линией брюк.

– Живот, – сказала сеньора Макдональд. – Вопиющее нарушение дресс-кода. Джинсы с низкой посадкой и обтягивающие рубашки препятствуют учебному процессу. Мэри, твоя задача – учиться вместе с остальными, а не отвлекать их. Можешь опустить руки. Пожалуйста, возьми свои вещи и отправляйся к директору. Я отмечу, что ты отсутствовала на занятии по неуважительной причине.

Мэри взяла рюкзак и пошла в кабинет директора. Эйнсли покраснела и решила, что сейчас прямо перед всеми встанет и выйдет за дверь вместе с Мэри, но та уже исчезла, а сеньора Макдональд перешла на испанский и продолжила урок. Больше никто ничего не сказал, и нужный момент был упущен, поэтому Эйнсли осталась на своем месте и задумалась, чтобы, когда они встретятся с Мэри после урока, у нее уже был готовый план действий.

Кроме Мэри, в кабинете директора никого не оказалось. Она села, сложила руки на коленях и стала ждать мистера Флавина, прокручивая в голове произошедшее. Она представила, как сидит в директорском кресле. Затем представила, как стоит на уроке испанского перед всем классом, демонстрируя голый живот. Она почувствовала, как палец сеньоры Макдональд с острым накрашенным ногтем упирается ей в кожу прямо над тазовой костью и как весь класс смотрит на этот палец, будто сеньора Макдональд вот-вот пронзит Мэри насквозь и поднимет в воздух – на всеобщее обозрение. Вошел директор Флавин.

– Здравствуй, Мэри, – сказал мистер Флавин. – Как ты?

– Не очень, – сказала Мэри.

– Почему же? – спросил мистер Флавин.

– Полагаю, вы знаете, почему я здесь, так что сами лучше ответьте на этот вопрос, – сказала Мэри.

– Что за тон! – сказал мистер Флавин. – Под стать наряду! Думаю, ты еще не раз вляпаешься в неприятности в этой школе.

– Не понимаю, что не так с моим тоном, – сказала Мэри.

– Позволь объяснить тебе кое-что, – сказал мистер Флавин. – Ты сейчас в таком возрасте, когда еще не вполне осознаешь, какой привлекательной стала для мужчин. Мужчины хотят заняться с тобой сексом. И твой наряд побуждает твоих одноклассников хотеть заняться с тобой сексом, думать о сексе с тобой, а не об учебе.

Закончив свою речь, директор Флавин открыл дверь кабинета и отпустил Мэри на следующий урок – алгебру. К счастью, весь урок им нужно было решать задачи вместе с напарником, поэтому Мэри и Эйнсли смогли беспрепятственно поговорить и поделиться друг с другом подробностями того, что с ними произошло после их разделения.

– Как думаешь, директор Флавин хочет съесть себя или других? – спросила Эйнсли.

– Конечно, других, – сказала Мэри. – В основном меня.

– Это ужасно, – сказала Эйнсли. – У него пасть, как у сома. Не хотела бы, чтобы моя нога попала ему в рот.

– Я тоже, – сказала Мэри.

– А сеньора Макдональд? – спросила Эйнсли. – Она хочет съесть себя или других?

– Думаю, она хочет съесть себя: в том смысле, что себя она ненавидит и ищет тех, на ком могла бы выместить свою ненависть. А может, она просто не особо умна и стала отражением желаний директора Флавина. Вдруг он как-то ее контролирует и заставляет действовать в своих интересах?

– Думаешь, сеньору Макдональд контролирует директор Флавин? Или, может, что-то другое? – спросила Эйнсли.

– Точно! – сказала Мэри. – Мы ведь не знаем, кто контролирует самого директора Флавина! Ему точно не хватит мозгов контролировать себя самому. Он не может существовать в одиночку. Думаю, мой отец тоже существует где-то рядом с ним.

– Думаю, и мой отец тоже.

Мэри и Эйнсли сдали свои задания мистеру Локни, а затем вышли из класса и отправились на обед. Они спустились в центральный двор на небольшую лужайку. Вокруг возвышались стены школы, практически полностью заслоняя собой свет. Они положили на траву куртки и, скрестив ноги, сели напротив друг друга.

– Я как-то читала одну историю, – сказала Эйнсли. – Похожую на ту, что произошла с тобой на уроке сеньоры Макдональд, только гораздо более откровенную. Ты читала историю Дафны? Женщины, за которой гнался Аполлон и которая потом превратилась в дерево.

– Конечно, – сказала Мэри. – Мы ведь вместе читали древнегреческие мифы у меня дома.

– Точно, – сказала Эйнсли. – Так вот, история, которую я читала, похожа на историю Дафны, только лучше, потому что в ней раскрываются мысли женщины и то, как именно она спасается от преследователей. Женщину зовут Норея, и живет она в Египте. За ней гонится царь, однако некоторые считают его самим дьяволом. Царь и его друзья-дьяволы бегут за Нореей и кричат: “Норея, мы тебя изнасилуем!” А когда они ее настигают и уже собираются изнасиловать, она вдруг побеждает: она переносит свой дух в дерево и смотрит, как преследователи насилуют ее тело, считая, что она внутри. Она смеется над ними, ведь ее настоящим телом стало дерево.

– Похоже, ее просто убили, – сказала Мэри, – и изнасиловали труп. Не думаю, что она победила. Смерть нельзя назвать победой.

Обед закончился и девочки разошлись по своим урокам: час самостоятельной работы и физкультура. После последнего урока, английского с миссис Тулли, Эйнсли пошла домой, а Мэри – на тренировку по футболу.

Мэри в футбольной форме сидела на горячей алюминиевой скамейке с остальными девочками, ожидая начала тренировки. На ней были тонкие спортивные шорты и футболка с названием колледжа ее отца. Мэри надела щитки, длинные носки с черными полосами сверху и бутсы. Они пахли потом и грязью, потому что летом Мэри нарезала в них круги по полю. Она хотела подготовиться к университетским просмотрам и обкатать кроссовки. Мэри нравилось бегать в одиночестве, и сейчас она испытывала ту же эйфорию, разминаясь перед тренировкой, по очереди огибая ворота. Когда все спортсменки собрались, команда выполнила несколько совместных упражнений, в основном эстафет: в завершение интервала им нужно было коснуться руками травы. В перерывах между забегами они упражнялись с мячом: подбрасывали его коленями, перекидывая взад-вперед, контролировали его ногами и по очереди отбивали головой. Мэри отбила мяч три раза, четыре, а затем и все двадцать. Голова слегка закружилась, зрение затуманилось. Еще раз, сказала себе Мэри и отправила мяч лететь по дуге. Темно-каштановые локоны подпрыгивали вверх-вниз. Мэри отвела назад руки и выпятила грудь, чтобы принять обратный бросок. Она чувствовала, как густеет кровь, а руки и ноги становятся сильнее. Вот как ощущается превращение в дерево, подумала Мэри. Когда используешь тело так усердно, что покидаешь его. Мэри подумала, что, если рассказать об этом ощущении Эйнсли, та тоже захочет начать бегать.

Вернувшись домой, Эйнсли сидела одна на диване и читала. Сестра Эйнсли была на шесть лет старше нее, поэтому жила отдельно. Мама смотрела телевизор, это было ее основным занятием. Папа Эйнсли был пожарным и появлялся дома не очень часто, поэтому сейчас они остались с мамой вдвоем. По телевизору показывали программу о девочках из евангельских семей, которых после изнасилования заставили сохранить беременность. На экране стайка девочек, по возрасту похожих на Эйнсли, бегали вокруг телевизора и кричали на своих матерей. Их животы медленно округлялись, становясь будто пластиковыми, и к концу серии девочки стали похожи на раздувшиеся трупы, которые вот-вот взорвутся. Эйнсли представила, как сеньора Макдональд касается живота Мэри, и тот начинает расти, раздуваться за считаные секунды, и когда Мэри доходит до двери, она уже почти рожает. Передача закончилась поздним вечером. Дом был погружен во тьму, только экран телевизора горел синим. Мама Эйнсли спала, откинувшись на спинку дивана, из ее рта непрерывно вырывался горячий воздух. А белый той-пудель по кличке Руфус вылизывал ее руку. На мокрой коже образовалось розовое пятнышко. Эйнсли выключила телевизор, накрыла маму и Руфуса одеялом и отправилась спать.

Ночью Эйнсли приснился летний лагерь. Восьмилетняя Эйнсли была одета в форму. В лагере были одни девочки: они плели шнурки и изучали сов и совиные погадки. Эйнсли разбирала пинцетом совиный помет, вытаскивала змеиные кости, крысиную шерсть и нечто, похожее на ядовитый клык. Затем ей приснился поход с отрядом, их было около тридцати человек. Они шли в гору. Командовала отрядом студентка. У нее было загорелое лицо, кривые зубы и черные волосы под мышками. Поднимаясь в гору, они несколько раз пересекали извилистую автомобильную дорогу. Каждый раз, когда отряд выходил на асфальт, всем нужно было посмотреть налево, а затем направо. Первые пару дорог они пересекли спокойно, машин не было. Но когда отряд дошел до перекрестка, командир заметила машину. Она остановилась, повернулась к стайке девочек с прилипшими к вспотевшим шеям красными банданами, подняла руки над головой и сказала: Будьте деревом! Ее руки походили на ветки. Ногами она вросла в землю и застыла. Наступила тишина. Девочки посмотрели на командира и, как хорошо обученные воины, тоже подняли руки над головой. Повисла тишина. Как вдруг из-за поворота на них вылетел красный грузовик, он промчался мимо отряда, сошедшего на обочину, и укатил по дороге вверх, возможно, к своему дому. Молодцы, девчонки! – сказала командир отряда, – Когда приближается машина, что сделать безопаснее всего? Она приложила руку к уху, намекая, что нужно поскорее ответить. Девочки ответили: Нужно сойти с дороги и стать деревом! Все крикнули хором, их девчачьи голоса эхом разнеслись по горам, снова зазвучали девчачья болтовня и смех. Их растительные формы снова сменились девчачьими. Восьмилетняя Эйнсли топала походными ботинками по грунтовой тропе и смотрела вниз на озеро. Она с нетерпением ждала, когда достигнет вершины. Ей очень хотелось увидеть, каким маленьким станет озеро и можно ли подняться настолько высоко, что оно и вовсе исчезнет. Но озеро было очень большим, поэтому Эйнсли думала, что это вряд ли возможно. Однако возможно, и даже вероятно, что его вид с такой высоты сильно изменится.

На следующий день в школе Эйнсли рассказала Мэри о своем сне про летний лагерь.

– Ты правда ездила в летний лагерь? – спросила Мэри.

– Да, – ответила Эйнсли. – Этот сон был скорее воспоминанием, чем фантазией.

– Звучит весело, – сказала Мэри. – Жаль, мы тогда еще не дружили, я бы могла попросить маму отпустить меня с тобой.

– Было и правда весело, – сказала Эйнсли. – Кстати, у меня созрел план.

– Правда? – спросила Мэри. – Думаю, я тоже придумала неплохой план.

– Итак, – сказала Эйнсли. – Мне кажется, все крутится вокруг еды. Сейчас нас активно поедают, в то время как мы сами никого не поедаем.

– Именно! – сказала Мэри. – Все дело в поглощении. Нам нужно поглощать, чтобы не быть поглощенными. Знаю, на проблему можно посмотреть шире. Но, на мой взгляд, это может быть опасно, есть риск, что несправедливость происходящего станет для нас не такой очевидной. А если мы сосредоточимся на справедливости на локальном уровне, думаю, в итоге она станет глобальной. Это именно то, что нам нужно!

– Это как паутина, – сказала Эйнсли. – Все связаны между собой. Особенно в нашей ситуации. Боюсь, это касается всех, кто живет в радиусе тридцати пяти миль от школы.

– Хорошо, – сказала Мэри. – Думаю, ты права, но мы ведь не можем убить всех.

– Можем, если убьем их символ, – сказала Эйнсли.

– Как насчет моего младшего брата? – спросила Мэри. – Мы можем убить его.

– Он отвратителен, – сказала Эйнсли. – Но можно ли его считать символом?

– Ты видела его маленький член? – спросила Мэри.

– Нет, – сказала Эйнсли.

– Все, чего он хочет, – это поглощать, – сказала Мэри. – Он, конечно, пока не может кричать нам из машины или приставать, ему просто не хватает умений, но намерения у него уже есть. Если бы он знал, что такое секс, он бы требовал его от нас. Как тот японский каннибал. Он знал, что хочет кого-то съесть, будучи совсем маленьким. То же самое видно по глазам моего брата. Он такой же. И он – это символ для всех них: для мужчин в машине, для сеньоры Макдональд и для мистера Флавина. Им будет жаль моего брата, потому что они увидят в нем частицу себя. Это самый действенный способ убить сразу всех.

– Думаю, ты права, – сказала Эйнсли.

– Мне кажется, лучше всего будет его сварить, – сказала Мэри. – Как лобстеров, что показывают по телевизору.

– Как думаешь, с него слезет кожа? – спросила Эйнсли.

– Вероятно, – сказала Мэри. – Может, когда с него слезет кожа и обнажит его мясо – мужское мясо, – мы отправим его фотографию мистеру Флавину с подписью: “Так кто кого съел? Берегитесь! Вы будете следующим”.

– Но поймет ли что-то мистер Флавин? – спросила Эйнсли.

– Это неважно, – сказала Мэри. – Заставлять его мозг работать – не наша задача. Он испугается, и это главное. Может, будет даже лучше, если он ничего не поймет.

– Ты права, – сказала Эйнсли. – В любом фильме ужасов самая страшная часть – это когда ничего еще не понятно.

– Итак, – сказала Мэри, – думаю, нам придется совершить убийство. Но что еще мы можем сделать?

– Можем продолжить наблюдать, пока не разберемся, как все устроено, – сказала Эйнсли. – Можем попробовать быть активными и пассивными одновременно, как уроборос.

– Звучит весьма болезненно и скучно, – сказала Мэри. – Что, если нас съедят раньше? Ешь сама или будь съедена, Эйнсли!

– Потерпи, – сказала Эйнсли. – Мы их обязательно съедим. Нужно только придумать, как лучше это сделать.

В тот день на естествознании Мэри и Эйнсли задали выполнить совместный проект на свободную тему. Они сидели за лабораторным столом перед раковиной, горелкой Бунзена и толстым учебником.

– Я хочу исследовать партеногенетических змей, – сказала Мэри.

– Как уроборос? – спросила Эйнсли.

– Я не поняла, способен ли уроборос к непорочному зачатию, – сказала Мэри.

– Конечно, способен, – сказала Эйнсли. – Мы ведь знаем, что он сочетается браком и оплодотворяет сам себя, что он мужчина и женщина, оплодотворяющий и оплодотворяющийся.

– По описанию похож на гермафродита, – сказала Мэри. – Будто для спаривания ему все еще нужна другая особь.

– Нет, не нужна, – сказала Эйнсли. – Одна особь занимается и зачатием, и рождением. Одна женщина делает все.

– Думаю, ты права, – сказала Мэри.

– Но какие виды змей партеногенетики? – спросила Эйнсли. – Я думала, что самки змей совершают подобные биологические подвиги только в неволе, в отчаянной попытке сохранить свой вид. Ведь для них клетка – это целый мир, где закончились самцы и больше не с кем спариваться.

– Мы же вместе смотрели ту программу, – сказала Мэри, – где показывали, что это ошибочная гипотеза и на самом деле многие рептилии уже давно размножаются бесполым путем в дикой природе. Из-за этого в некоторых видах могут остаться только самки. Зачем им самцы, если они могут сделать все сами?

– Видимо, я уснула, – разочарованно сказала Эйнсли.

– Вот болваны! – сказала Мэри. – Предположить, что процесс возможен только в неволе, проводя тесты только в неволе.

– А мы в неволе? – спросила Эйнсли.

– Вроде того, – улыбнувшись, сказала Мэри.

– А знаешь, кто, кроме змей, способен к партеногенезу? – лукаво спросила Эйнсли, приподняв бровь.

– Кто? – спросила Мэри.

– Растения, – сказала Эйнсли, затем перевернула страницу учебника и начала читать вслух.