Какое-то время моим основным источником дохода была работа мебелью. Я работала в компании, которая продавала диваны, стоящие в шесть раз больше, чем я получала за год. Шоурум располагался на двадцать четвертом этаже красивого современного здания в районе Флэтайрон на Манхэттене. Витрины у нас не было. О магазине узнавали по сарафанному радио: если кошелек позволяет, ты будешь в курсе. Среди клиентов были саудовские принцы, готовые потратить восемьдесят тысяч долларов на обеденный стол; креативные директора модных домов, желающие поставить у подиумов скамьи за пару миллионов долларов; хромые старушки с Верхнего Ист-Сайда, ремонтирующие свои дома в Хэмптоне с бюджетом в пять миллионов на одну только мебель и безделушки.

Из коридора в выставочный зал вела дверь до самого потолка из нержавеющей стали. Внутри зал делился на несколько секций: столовые, гостиные и спальни, расположенные на круглых коврах – жилые помещения, которые в реальной жизни разделялись стенами, но здесь существовали без всяких границ. А напротив воображаемых комнат, прямо под большими окнами за огромным столом сидела я, красивая девушка в узкой юбке. В мои обязанности входило приносить клиентам миндаль и бокалы вина. А еще – читать почту, координировать доставку и разбираться со всякого рода документами. Но я понимала, что моя главная работа – присутствие. Начальство говорило, что я создаю атмосферу. Я привносила в этот шоурум то, чего не могли привнести мои коллеги – все как один геи старше пятидесяти.

Коллегам очень нравилось видеть меня в шоуруме. Они говорили, что я красивая. Что моя короткая стрижка – это авангард. Что я модно одеваюсь. Это правда, я люблю красивую одежду. В ярких принтах я чувствую себя комфортно. Мне нравятся носить то, что на первый взгляд пугает.

Поначалу меня смущало такое пристальное внимание. В один из первых месяцев на работе какой-то мужчина попросил разрешения сфотографировать меня на фоне мебели. Он сказал, что присутствие человека на фотографии поможет ему запомнить пропорции и размер. Я села на тахту с ногами, не снимая туфли на каблуках, закинула руки за голову и постаралась выглядеть невозмутимо. Отлично, сказал мужчина. Он так ничего и не купил. Я сама оформляла все заказы и точно знала, кто что купил и сколько денег потратил.

По почте нас часто просили прислать образцы: архитекторы и дизайнеры интерьера хотели увидеть образцы дерева, ткани или кожи, использованные в том или ином изделии. По утрам я собирала письма с такими просьбами в одну стопку. После обеда я шла в подсобку – грязную кладовую без окон, находила нужные образцы и отправляла ответы. Иногда нас просили прислать каталоги и лукбуки или даже крупноформатные фотографии мебели на песчаном пляже у океана: ситуация столь же нелепая, как девушка в свадебном платье верхом на слоне, которых, однако же, часто можно встретить на страницах модных журналов.

Это письмо пришло, когда я работала в шоуруме уже полгода. Я не сразу решила, стоит ли показывать его начальнику: конверт был дешевый и ничем не примечательный, адрес шоурума и обратный адрес были написаны от руки. На конверте значилось: “Государственное исправительное учреждение, Фрэквилль, Пенсильвания”. Внутри лежала, судя по всему, неряшливая фотокопия письма, напечатанного на машинке: на бумаге остались полосы и темные пятна. К письму был прикреплен стикер с предупреждением о том, что получателю, то есть мне, следует иметь в виду, что вся тюремная корреспонденция просматривается. Содержание письма было странным и весьма пугающим. Несмотря на свою краткость, оно оказалось вполне четким и, что хуже всего, очень формальным. Письмо гласило:

Уважаемый господин/госпожа,

мы с вами не знакомы, а потому я понимаю, что будет трудно убедить вас выполнить мою просьбу. Меня зовут Малкольм Дэнверс, и в настоящий момент я нахожусь в заключении. Большую часть времени я провожу в одиночной камере. Находясь в этой черной коробке, я не испытываю особой радости. В связи с этим я начал воображать свой новый дом. Дом, который я смогу построить после своего освобождения, современный дом где-нибудь в лесу. Проведя столько времени здесь, в своей одиночной камере, я стал непригоден к жизни в обществе. Поэтому единственное, что еще поддерживает во мне жизнь, – это мечты о прекрасном существовании в одиночестве за пределами этой тюрьмы. Это мое единственное желание. Я хочу построить произведение архитектурного искусства, в котором будет очень светло. Находясь в заключении, я прочел немало книг о составлении архитектурных планов, и за последние два года мне удалось создать свой проект. Сейчас я нахожусь на этапе, когда необходимо учесть особенности будущего интерьера. Меня уверили, что ваши изделия одни из лучших, одни из самых изысканных в этой отрасли и что любой дизайн вы изготавливаете на заказ. Этот аспект представляет для меня большой интерес, поскольку дает мне больший простор для творчества. Поэтому у меня к вам есть просьба. Если есть такая возможность, не могли бы вы прислать мне несколько каталогов с вашими самыми популярными изделиями, а также образцы материалов, чтобы я мог живо представить обстановку в своем будущем доме посреди леса? Для меня были бы ценны любые образцы кожи и ткани. К сожалению, в силу обстоятельств я не имею возможности принять образцы, превышающие по площади один квадратный дюйм, ввиду потенциальной возможности их использования в качестве оружия. Аналогичным образом дела обстоят с образцами металла и дерева – они также могут быть расценены как несущие опасность. Заранее благодарю вас за рассмотрение моей просьбы. Я понимаю, что внутри компании и в жизни вы, без сомнения, чрезвычайно важный человек и много дел и без того требуют вашего пристального внимания. Буду благодарен, если сможете уделить мне время и прислать каталоги с образцами. Возможно, мысли о том, как некоторые из ваших прекрасных изделий будут смотреться в моем изящном воображаемом доме, залитом утренним светом, доставят вам немного удовольствия.

С глубоким уважением,

мистер Малкольм Дэнверс

Помню, как я в панике отложила письмо. Я боялась, что за мной кто-то наблюдает – на работе этот страх частенько меня преследовал. Любопытные коллеги постоянно спрашивали меня, что я делаю, чем занимаюсь, над каким заданием работаю. Я знала, что, если покажу письмо начальнику, он рассердится и заставит его выбросить. Может, я ошибалась, но письмо почти наверняка не вызвало бы у коллег интереса. Вероятно, они бы забеспокоились, как этот человек вообще о нас узнал. Я так и не решила, что делать, поэтому просто положила письмо в сумочку и вечером ушла с ним домой.

Я собиралась поискать в интернете, за что этот мужчина угодил в тюрьму. Но потом подумала, что, возможно, мне не стоит об этом знать. Может, будь я человеком получше, я бы сразу начала искать. Но в тот период жизни я убедилась, что далеко не столь хороша, как многие мои друзья, особенно когда дело касалось смертной казни, которая, судя по всему, мистеру Малкольму Дэнверсу не грозила. А может, он чудом ее избежал. Так уж вышло, что я вращалась в кругах, где было много либерально настроенной молодежи, которая состояла в полиаморных и нетрадиционных отношениях, а также яро поддерживала тюремную реформу, несмотря на то что никогда в жизни не имела дела с заключенными. В наших кругах считалось неприемлемым поддерживать смертную казнь, хотя на последних званых вечерах, когда эта тема поднималась, лично я проникалась к этой идее симпатией. Эта мысль меня тревожила. Плохие люди совершают ужасные поступки. Какой смысл оставлять их в живых?

Я никогда не высказывала свое социально неприемлемое мнение вслух: что, возможно, некоторым людям суждено умереть. Я вообще редко говорила много, так что выпалить такое было не в моем характере. Но мне уже пришлось убедиться, что истинное зло существует и больные им – больны неизлечимо, а потому таких людей следует убивать. Я вспоминала мужчину из своего родного города, который вломился в пятнадцать домов и изнасиловал четырнадцать женщин. Я думала о том, что этот человек должен быть мертв. Не было ни одной причины оставлять его в живых. Более того, поскольку он никого не убил, спустя семнадцать лет его выпустят из тюрьмы. Когда он совершал свои преступления, мне было шестнадцать, и я хотела его убить.

Теперь вы понимаете, что из-за своей веры в истинное зло я не стала искать информацию о преступлениях мистера Малкольма Дэнверса. Если бы я узнала, что он совершил что-то страшное, у меня не получилось бы думать о его новом воображаемом доме. Я хотела послать Дэнверсу образцы, чтобы ощутить превосходство: ведь я дала человеку то, чего он так желал. Но как только я бы узнала о его преступлениях, вероятно, я больше не смогла бы испытать радости от своих действий. Вероятно, мне захотелось бы его убить. Если бы я была другим человеком: лучше, умнее, добрее – я бы смогла принять его злодеяния. Однако я была не такой. Мне хотелось увидеть в Дэнверсе человека, а потому я не стала про него читать, а на следующее утро пришла в шоурум и послала ему образцы материалов и каталоги.

Отправив посылку, я сразу почувствовала себя хорошо. Я сидела за своим огромным столом и грелась на солнышке, сияющем из великолепного окна на двадцать четвертом этаже. Я подписала ответное письмо своим настоящим именем. Я написала:

Вот, пожалуйста, мистер Малкольм Дэнверс, пусть ваш дом будет таким же прекрасным, каким вы его себе представляете.

Ваша Урсула Г.

Я очень хорошо помню тот день. В шоурум пришли три клиента, я была очень дружелюбна и сидела рядом, пока они пили вино и рассказывали, как им трудно дрессировать новую собаку. Особенно хорошо я помню, как пожилая миссис Шеффилд, одна из наших лучших клиенток с Верхнего Ист-Сайда, жаловалась на своего пуделя, который имел привычку писать везде, только не там, где надо. Я вспомнила, как месяц назад мы продали ей турецкий ковер за сто тысяч долларов, и понадеялась, что собака хорошенько справила нужду именно на него.

Возможно, получение этого письма стало поворотным моментом моего пребывания в шоуруме. К тому времени я работала там уже полгода: новые впечатления сменились четким пониманием того, для чего им нужно мое присутствие. Первое время я была так рада этой работе. Раньше я работала в бутике в Челси, складывала футболки за триста долларов и отпаривала шелковые платья в душном подвале после закрытия магазина. Обычно моя смена начиналась в восемь вечера, а заканчивалась в два ночи. Во время работы я слушала музыку и страдала от клаустрофобии вместе с депрессией. Возможно, человек поумнее нашел бы способ использовать это время более эффективно и параллельно делать что-то полезное, но я лишь чувствовала, как задыхаюсь в этом темном подвале. Поэтому, когда друг моего друга помог мне получить работу в шоуруме, это стало грандиозным событием, равносильным приземлению у сказочного дворца на Луне. На самом деле в нашем выставочном зале и правда было что-то лунное и дворцовое. Это был целый мир, совершенно непохожий на тот, к которому я привыкла. Здесь богатейшие люди планеты вели себя так, будто их образ жизни не представлял собой ничего примечательного. Казалось, даже мебель, из которой состояли причудливые комнаты, свободно парит в пространстве, лишенном всякой гравитации, пространстве, отражающем собой жизнь в доме, где нет ни единой живой души. В каждом дюйме пространства сквозила роскошь, здесь все было лучшим – созданным лучшими дизайнерами и мастерами из Италии из лучших материалов; этот шоурум был венцом человеческого творения. В нем хранилось лучшее, что только можно купить за деньги, включая и меня. Было приятно находиться в окружении таких прекрасных вещей.

Итак, первое время я не возражала против того, чтобы меня считали частью интерьера: мне было приятно, что я кажусь подходящей компанией таким прекрасным вещам, ведь до шоурума я была лишь призраком, существующим в душном ночном подвале, который складывал вещи и мечтал придумать, как оттуда выбраться.

Ответ от мистера Малкольма Дэнверса я получила спустя месяц. Он пришел по почте, в конверте снова лежала фотокопия письма, отпечатанного на машинке, только на этот раз внутри еще лежали архитектурные планы, а адресовано письмо было мне – Урсуле Г. Это меня, конечно, очень встревожило: я боялась, что письмо мог увидеть кто-то из моих коллег. Там было написано:

Дорогая Урсула,

мою благодарность невозможно выразить словами. Кожа, что вы прислали, идеально подойдет для низкого современного диванчика, который я хочу поставить в гостиной, а несколько образцов тканей я использовал для кресел по всему дому. В частности, из темно-серого льна будет выполнена обивка для кресла, дизайн которого я позаимствовал из статьи журнала “Архитектурал дайджест” об итальянских новаторах. Как можно увидеть из прилагаемых чертежей, ваш фирменный низкий диван идеально впишется в левый угол гостиной. Я вырезал его фотографию из каталога, что вы отправили, и прикрепил скотчем к стене у кровати вместе с образцами ткани и кожи, чтобы перед сном смотреть на них и воображать свой прекрасный дом с вашей прекрасной мебелью. Даже не представляю, как могу отблагодарить вас за великолепную мебель, что вы подарили моему воображению. Надеюсь, когда-нибудь я смогу закончить строительство дома и пригласить вас в гости, чтобы вы смогли своими глазами лицезреть замечательную работу, которую я проделал с вашей любезной помощью. Может, я смогу хотя бы вообразить нашу встречу, даже если за пределами этой черной коробки она никогда не случится? Если вы не против, пришлите свое фото, тогда я мог бы представить вас в своем прекрасном доме: как вы сидите в изящном кресле, а я подаю вам чай и, может даже, свежее печенье.

Искренне ваш,

мистер Малкольм Дэнверс

Кажется, разглядывая присланные чертежи, я слегка тряслась. Пот лился рекой. Чертежи выглядели очень профессионально. Ни за что бы не догадалась, что их сделал дилетант, а уж тем более – заключенный. В гостиной и правда был изображен наш фирменный диванчик, а в комнате с надписью “кабинет” с особой тщательностью нарисовали темно-серое льняное кресло – оно было не больше головки ластика. Были там и другие зарисовки мебели: ее он, должно быть, увидел у других компаний, сотрудников которых убедил с ним переписываться. Мне стало немного легче от осознания, что я не единственная помогаю ему строить дом мечты. Однако вместе с тем я почувствовала укол ревности. Ведь я-то вообразила, что стала его единственным спасителем, благодаря которому его мечта продолжает жить. На самом деле меня с самого начала захватила мысль о том, что человек, живущий во тьме, может построить для себя целый новый мир. Это романтично. И очень по-человечески. Дом, которого в настоящей жизни никогда не будет. Дом, в который можно отправиться, только закрыв глаза.

Хотя Дэнверс, похоже, был убежден, что ему удастся выбраться из тюрьмы и воплотить мечту в реальность. Тогда я задумалась о том, что, может быть, помогаю ему строить убежище – место, где он сможет скрываться после освобождения. Меня расстроила мысль о том, что этот человек, за свои преступления, возможно, заслуживающий смерти, хочет видеть меня в своем воображаемом доме.

День выдался напряженным, поэтому я положила письмо и чертежи в сумочку и принялась за документы. К вечеру я уже почти успокоилась. После работы я отправилась на давно запланированный ужин с тремя друзьями: мы часто встречались на вернисажах, но в тот вечер прием проходил в квартире у одной из них. По дороге я прихватила бутылку вина. Я не собиралась рассказывать о мистере Малкольме Дэнверсе, но после трех бокалов история сама вырвалась наружу. Мари, хозяйка квартиры, спросила, как прошел мой день, вот тогда-то я и рассказала о письме. Остальные тоже захотели послушать. Сюзанна, лучшая подруга Мари, сказала, что ей Дэнверса очень жалко, ведь наша тюремная система ужасна, просто варварство. Мари спросила, знаю ли я, за что сидит мистер Дэнверс. Я призналась, что не хочу этого знать. Тебе стоит поискать информацию о Дэнверсе, сказала Мари, особенно теперь, ведь он попросил твое фото. Разве не лучше знать наверняка, прежде чем отвечать на письмо? Никто из них не знал о моем тайном убеждении, что некоторые люди заслуживают смерти. Они хотели разузнать подробности о Дэнверсе прямо там, но я упросила их этого не делать. Нет, пожалуйста, я не хочу знать, – попросила я.

В попытке их отвлечь я вытащила из сумки чертежи Дэнверса и показала наш фирменный низкий диван и льняное кресло. Они начали охать и ахать. Стивен, парень Мари, очень внимательно осмотрел чертежи. Я совсем забыла, что он архитектор. Стивен сказал: Это стеклянный дом, разграничения сбоку означают, что панели должны быть из стекла, а не из дерева. Все логично, ответила я. Дэнверс писал, что хочет, чтобы в дом проникало как можно больше света. Думаю, мне бы тоже этого хотелось, будь я заперта в камере. Всем присутствующим стремление Малкольма Дэнверса к красоте, дому и свету показалось очень поэтичным, а Сюзанна и вовсе чуть не расплакалась.

Это меня слегка разозлило. Казалось, никому не было дела до того, что Дэнверс хотел получить мою фотографию, хотел, чтобы я составила ему компанию за чашкой чая в стеклянном доме посреди леса. Тогда мне пришло в голову, что в компании друзей я тоже лишь предмет мебели. Может, они общаются со мной только потому, что я выгляжу авангардно? Полагаю, именно в тот вечер я впервые задумалась, насколько одинока моя жизнь. И если я действительно живу одинокой жизнью, то как можно жить по-другому? Почему я чувствую себя так безжизненно? Почему я чувствую, будто меня засунули в тесную коробку? Я приложила немало усилий, чтобы выбраться из коробки. Я смело одевалась. Увлекалась искусством. Много читала. Так почему меня так привлекала идея, подобно мистеру Малкольму Дэнверсу, построить себе воображаемый дом?

Стивен вышел из-за стола и сходил в спальню за ноутбуком. Мне слишком интересна трагичность этой истории, – сказал он. – Разыщу нашего заключенного-архитектора. Нашего заключенного архитектора? – подумала я. – Да как ты смеешь! Это я прислала ему образцы, я написала ему и теперь вынуждена пить чай в его воображаемом доме. Он мой.

Пожалуйста, не надо, – сказала я. – Ну правда. Мари бросила на меня игривый взгляд и сказала: Ну же, Урсула, дай нам повеселиться. Все сгрудились вокруг Стивена, а он начал искать. Я старалась держать себя в руках, а сосредоточенный вокруг ноутбука круг уже начал кружиться на месте и ловить себя за хвост. Черт, – сказал Стивен. – Дайте перезапущу.

Среди пьяного затишья я пыталась разобраться в себе. Руки я плотно прижала к коленям. На меня никто не смотрел, никому не было дела. Разговор продолжился без меня, я им была уже не нужна. Все, что у меня осталось на том жалком ужине, – это воображаемый Дэнверс и мысли о том, что же он для меня значил – в зависимости от того, что совершил. Стремление Дэнверса к прекрасному меня тронуло. В голове крутился образ пожилого мужчины, аккуратно щупающего образцы ткани. Я не могла от него избавиться. Я боялась саму себя, боялась, что могу испытать по отношению к человеку, который заслуженно оказался в черной коробке. Вероятно, он заслуживает смерти. Я постаралась мыслить позитивно. Может, его обвинили несправедливо? Может, он убил очень плохого человека? В письме он выражался так красноречиво и щедро демонстрировал просторы своего воображения. Для каких преступлений пригождается воображение? Чтобы успокоиться, я составила в голове список худших деяний, которые мог совершить Дэнверс: изнасиловать ребенка, изнасиловать много детей или женщин, убить много людей, изнасиловать и убить девушку, похожую на меня. Стивен вернулся к столу и ввел в строку поиска: “Сведения о судимостях Малкольма Дэнверса”. Информация не заставила себя ждать: В результате облавы на крупнейшую в истории Пенсильвании сеть распространителей детской порнографии создатель и распространитель Малкольм Дэнверс был отправлен за решетку всего на пятнадцать лет, поскольку не удалось доказать его причастность к убийствам детей, хотя одиннадцать девочек (в возрасте от восьми до тринадцати лет), снятых в его видеороликах, пропали без вести.

Мистер Малкольм Дэнверс, подумала я. Мистер Малкольм Дэнверс, вы убийца и насильник.

О господи, сказал Стивен.

Довольны? – спросила я их. Может, хотите организовать пикет и потребовать его освобождения?

Успокойся, сказала Мари.

Давай, напиши ему, не унималась я. Скажи, как тебе жаль, что он там совсем один. Можешь даже навестить его. Пенсильвания не так уж далеко, давайте же все поедем и выразим искреннее сожаление по поводу несправедливости его интернирования и бесчеловечности одиночного заключения. Давайте отправим его чертежи родителям, чьих дочерей он изнасиловал, семьям его жертв, чтобы они могли спать спокойно, зная, что у мистера Дэнверса есть роскошный дом.

Пьяная и разъяренная, обезумевшая от того, как новая информация, которую я так не хотела знать, бесповоротно нарушила мое спокойствие, я начала кричать на Стивена, чтобы он продолжал искать, копать и вынюхивать еще больше фактов о мистере Дэнверсе, которые заставят меня еще сильнее желать ему смерти. Стивен ничего не ответил, лишь нахмурил брови и посмотрел на меня. Тогда я забрала у него ноутбук. Почему бы не поискать иллюстрации? – сказала я ему.

На экране появились сотни фотографий. Но на них Дэнверс был не после ареста – дорогая одежда и сияющая улыбка указывали на то, что он был агентом недвижимости, продающим дома стоимостью в несколько миллионов долларов. Одна из фотографий была окружена текстом – она была опубликована в журнале. Под фото Дэнверса в гостиной была подпись: “Агент недвижимости из Филадельфии мистер Малкольм Дэнверс в своем доме”. Боже мой, – подумала я. Мистер Дэнверс, хоть вы и использовали детей как мебель, но декор в вашем доме очень красивый. На фотографии можно было разглядеть множество деталей: стул от “Имс”, большой изящный ковер-килим и дорогой пол из красного дерева. На журнальном столике из стекла лежала книга по дизайну, мне даже удалось разглядеть название: “Дом во французском стиле”. Я вспомнила мужчину, что фотографировал меня в шоуруме, ему было важно присутствие человека в кадре. Но присутствовал ли человек на изображении с мистером Малкольмом Дэнверсом? Где же в нем человечность?

Я посмотрела на Стивена, Мари и Сюзанну. Как вам его вкус?! – заорала я. – Как думаете, он выбрал хороший цвет кожи для своего стула от «Имс»?

Стивен извинился за то, что нашел информацию о Дэнверсе, он не знал, что меня это так расстроит. Это паршивое, хромое извинение вдруг переложило всю вину на меня: что это я кричу и порчу всем вечер, что, не будь меня, они заполучили бы Дэнверса целиком и смогли бы вдоволь им налюбоваться.

Тогда я почувствовала, что представляю для них угрозу: для их изящных столовых приборов, для их прекрасной посуды ручной работы, для абстрактных геометрических тканей на крючках над раковиной.

Я продолжала на них кричать, спрашивать, где они достали свои шикарные наряды, и оглушительно расхваливать каждый сантиметр квартиры. Я зашла в ванну и выкрикнула: Эта плитка великолепно белая! Прекрасна в своем минимализме! Ей так легко остаться незамеченной!

Краем уха я слышала, как Мари и Сюзанна перешептываются в гостиной, думая, что со мной делать. Стивен вошел в ванную, где я вытирала руки сразу всеми полотенцами, еще несколько раз фальшиво извинился и предложил вызвать мне такси домой.

Нет, сказала я. Я уйду отсюда пешком. И ушла. Я прошла много миль пешком по залитому светом фонарей городу, пока не добралась до комнатушки, где я сплю.

На следующий день я проснулась рано – в четыре утра, ощущая себя больной и опустошенной. Я вылезла из окна спальни на пожарную лестницу и стала наблюдать, как по соседним домам из бурого песчаника ползет солнце. Я задумалась, что бы ответить Дэнверсу. Я могла бы просто отправить распечатку его судимости. Просто сообщить: я знаю, что ты сделал. Но что это даст? Вероятно, вызовет у него стыд или даже разочарование от того, что его разоблачили? Может, тюремная переписка из этого и состоит: доброта, а потом стыд? Стыд – неплохое оружие, но оно слишком сильно опирается на ненависть человека к самому себе, а Дэнверс вполне мог себя не ненавидеть. Мне хотелось заставить Дэнверса почувствовать худшее, что только возможно. Не сомневайтесь, я бы убила его, будь у меня шанс. Зло в таких людях неизлечимо. Не могу даже представить, что, посмотрев на фото улыбающегося Дэнверса в своем роскошном доме, зная, что он сделал, видя его глаза, кто-то мог подумать, что он достоин жить дальше.

Я знала, что, услышь мои рассуждения друзья с вернисажей, они бы начали бормотать что-то о жестоком, необычном наказании и прощении даже самых страшных преступников. Эти их высказывания могут сколько угодно быть правдивыми и разумными, но они означают лишь одно: мои друзья никогда не сталкивались с настоящим злом.

Вдруг меня осенило. Я поняла, что нужно было сделать. Я должна была послать Дэнверсу то, что заставит его почувствовать себя менее живым.

В том году я как раз ходила в Метрополитен-музей на выставку мебели Людовика XIV, толстяка, одержимого своими изящными ногами, возомнившего себя “королем-солнцем” и обожавшего мебель, в которой читалась звериная сущность. Его стулья стояли на оленьих ножках, диваны были обиты львиными шкурами, а лошадиные копыта служили опорой для цветочных горшков и золотых урн. Больше всего меня встревожил один экспонат – любимое кресло Луи, стоящее на львиных лапах. Это был, пожалуй, лучший, а может, и единственный способ унизить мистера Малкольма Дэнверса.

В голове возник образ, и я сразу успокоилась. Я могла бы изобразить Дэнверса предметом мебели в стиле Людовика XIV, волосатые руки стали бы передними ножками дивана, а его ступни – спинкой. А обивкой послужила бы кожа Дэнверса и его любимый темный лен.

Я взяла блокнот и сделала очень детализированный набросок. Голова Дэнверса расположилась посередине спинки дивана в стиле барокко, как раз там, где Людовик XIV всегда помещал солнце. Спинку я украсила фестонами. Искусно вырезанные подлокотники изгибались в соответствии с изгибом сиденья.

В шесть утра я собралась и пришла в шоурум за несколько часов до появления остальных. Я сделала несколько цветных фотокопий своего рисунка и даже сделала уменьшенную версию дивана-Дэнверса, чтобы он мог поместиться на своем собственном чертеже. Я поставила его прямо перед камином, чтобы его кожа могла обгореть. Затем приблизила на своем рисунке место с бежевой кожей и снова сделала несколько копий. Потом распечатала и склеила, чтобы получился образец кожи Дэнверса размером два на два фута. Свой рисунок дивана-Дэнверса и его чертеж с добавленной мной изюминкой я вложила в конверт восемь на одиннадцать дюймов. Его я обтянула кожей-бумагой Дэнверса и подписала. Затем спустилась к почтовому ящику на пересечении Шестой и Четырнадцатой улиц.

Опустив кожаный конверт через прорезь в синем металле, я представила, как Дэнверс медленно открывает письмо, печать на котором уже сломана надзирателями: они наверняка ненавидели Дэнверса так же, как и я, и с удовольствием пропустили мое гневное послание. Я представила, как Дэнверс изучает чертежи, как непонимание постепенно перерастает в страх – он осознает, что, если бы представилась возможность, я бы отрезала ему щиколотки, чтобы соорудить из них подставки для кухонных табуреток; я бы сделала из костяшек его пальцев перекладины для барных стульев и опиралась бы на них ногами. Он понимает, что в моем воображаемом доме его бы убили, убили бы именно тем способом, что лучше всего определяет его личность.

Я представила его в тюрьме, искалеченного и безжизненного, – наконец он осознал, что больше не человек, а всего лишь вещь в воображаемом доме, который никогда не построят и не посетят, – доме, который разрушится вместе с моей смертью, когда разум расплавится и сгниет под влиянием кислорода.

Эта воображаемая картинка словно на мгновение повисла в воздухе на пересечении Шестой и Четырнадцатой улиц, и мне было приятно на нее смотреть, осознавать ее и признавать своим творением. Отходя от почтового ящика, я чувствовала, как картинка меня преследует. Парит над головой. Я вернулась в шоурум и начала работать, а она все еще висела надо мной, сжимала мою макушку, как оправа – драгоценный камень, поэтому днем, когда начальник проводил совещание, мне было очень сложно его понять, хотя я прекрасно слышала все слова.

Начальник сказал, что имидж компании будет полностью пересмотрен. Раньше мы продавали дорогие изделия, красивые столы и стулья из красного дерева, уличные шезлонги из бука, но пришло время все менять. В мире дизайна древесина с крупными сосудами считается живой эстетикой, поскольку в изделиях из нее чувствуется присутствие жизни. Живая эстетика присуща деревенским интерьерам, в особенности тем, что создавались скандинавами, первопроходцами в области переработанной древесины. Начальник сказал, что этот тренд вырвался за рамки высокого дизайна и стал мейнстримом. Теперь обои с деревянной текстурой можно купить в “Таргет”, а недорогой стол из хорошей древесины – в “Крэйт&Баррел”. На совещании нам сообщили, что мы больше не заинтересованы в поклонении рынку. Что отныне в шоуруме не будет древесины с крупными сосудами и необработанной кожи. Теперь мы будем работать исключительно в неживой эстетике. Уже готовятся новые каталоги. У нас будет больше хрома, больше белой кожи и еще больше огромных стеклянных ящиков, которые должны будут изображать стулья.

Деревянные изделия покрыли лаком. Я сама координировала их перевозку в мастерские и обратно – они возвращались белыми и серыми. В их новой поверхности я видела свое отражение. Хром и лак легко поцарапать, сказал начальник, так что будьте осторожны со своими кольцами. Я гадала, не следует ли мне теперь одеваться по-другому, следуя за обновлением эстетики шоурума. Можно ли заставить себя выглядеть менее живой? Не кажется ли моя стрижка “шэгги” простоватой, слишком выдающей во мне живое существо? Как сделать себя более строгой? Я представила, как растворяются мои внутренности, как из влажных землистых тканей они превращаются в полутвердый серебристый хром. Представила, как маленькие человечки скатывают из хромированной материи шарик. Как они полируют этот шарик и превращают его в идеально сияющую сферу. Она парит в центре моей грудной клетки, а человечки видят в ней свои отражения. Получается эффект рыбьего глаза: лицо становится огромным. Эти шторы отвратительны, – я слышу, как один из них проводит пальцем по моим ребрам. – Почему они так плохо сочетаются с люстрой?

Я чувствовала, как все мои внутренности дышат. Чувствовала, как с каждым глотком свежего воздуха хромированная сфера внутри меня подрагивает.