Принцесса Прусская Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина. Родилась в Берлине в июле 1798 г. Прибыла в Петербург в июне 1817 г., приняла крещение и новое имя – великая княгиня Александра Фёдоровна. Венчалась с великим князем Николаем Павловичем в июле того же года в придворной церкви Зимнего дворца.
По восшествии Николая I на престол коронована с супругом в августе 1826 г. в Москве.
После смерти свекрови, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, возглавила все благотворительные учреждения, бывшие прежде под её опекой. Покровительница женских учебных заведений в России; снискала добрую славу своими благими делами.
Дети – великие князья и великие княжны: Александр, Мария, Ольга, Александра, Константин, Николай, Михаил.
Великая княгиня Александра Фёдоровна. 1821 г. Художник П.Ф. Соколов
Принцесса Фредерика-Луиза-Шарлотта-Вильгельмина, дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III, вернейшего союзника русского царя Александра I.
Младший брат императора, великий князь Николай Павлович, познакомился с будущей избранницей в 1814 году, в Берлине. Там же влюбленные обручились в королевской часовне, и романтически настроенная юная принцесса (её символом была белая роза) поклялась жениху в любви и верности на всю жизнь: «Я чувствовала себя очень, очень счастливой, когда наши руки соединились; с полным доверием отдала я свою жизнь в руки моего Николая, и он никогда не обманул этой надежды».
Впервые увидев Москву в сентябре 1817-го, великая княгиня пришла в восторг: «Сердце моё забилось: я поняла Россию, я гордилась тем, что принадлежу ей!»
Александра Фёдоровна почти ровесница поэта, старше его лишь на год. Одарённая личность, она прекрасно рисовала, её пейзажи написаны рукой тонкого мастера; любила поэзию и литературу (моральным кодексом императрицы, по словам Анны Тютчевой, стала «лира поэта»); разбиралась в русской истории – сохранились конспекты и начертанное ей родословное древо династии Рюриковичей. Её наставником стал один из умнейших людей своего времени – поэт-мудрец, поэт-романтик Василий Жуковский, относившийся к августейшей ученице с безмерным уважением.
Из записок императрицы Александры Фёдоровны:
«Я принялась серьёзно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того, чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки».
Всё же страстное желание великой княгини постичь тонкости русского языка принесло в будущем благие плоды. В жизни государыня всегда следовала правилам, достойным удивления и подражания.
Из записок императрицы Александры Фёдоровны:
«Мне немного требовалось, чтобы быть довольной: раз я могла быть с моим мужем, мне не нужно было ни празднеств, ни развлечения; я любила жизнь тихую и однообразную, даже уединённую; по моим вкусам я любила простоту…»
«Всю жизнь жила во мне склонность к меланхолии и мечтательности. После развлечений светской жизни я любила углубляться в себя, и в такие минуты природа оказывалась для меня столь же необходимой, как хорошая проповедь, и более всех проповедей в мире вещала мне о Боге…»
Впервые Пушкин встретился с императрицей летом 1831 года в Царском Селе. Встреча, вероятно, произошла в саду Александровского дворца, где Пушкин имел обыкновение прогуливаться с красавицей-супругой. Александра Фёдоровна в то время была на последнем месяце беременности…
Пушкин – П.А. Плетневу (16 июля 1831):
«У нас в Царском Селе всё суетится, ликует, ждут разрешения царицы…»
Вскоре Александра Фёдоровна родила сына, о чём поэт сообщил московскому приятелю Павлу Нащокину: «Государыня третьего дня родила великого князя Николая Николаевича».
Несмотря на рождение младенца и связанные с этим событием материнские заботы, Александра Фёдоровна проявляет интерес к творчеству поэта. Вот любопытная записка, что отправил Жуковский Пушкину в августе того же года: «Сей час Государь присылал у меня просить твоих стихов; у меня их не случилось. Но он велел у твоей жены просить их экземпляр. Не худо, когда и для Государя и для императрицы перепишешь по экземпляру и скорее им доставишь…»
…В воскресный апрельский день 1834 года Пушкин представлялся императрице, чему подтверждением две записи: в камер-фурьерском журнале и в дневнике самого поэта.
Из камер-фурьерского журнала (8 апреля 1834):
«Камер-юнкер Пушкин – благодарил за пожалование в сие звание».
Известно, как негодовал поэт, узнав о присвоении ему младшего придворного звания! Друзья чуть ли не отливали Пушкина водой, – боялись, как бы не случился с ним удар.
Из дневника Пушкина (8 апреля 1834):
«Представлялся. Ждали Царицу часа три. Нас было человек 20. Брат Паскевича, Шереметев, Болховской, два Корфа, Вольховский и другие. Я по списку был последним».
В той же записи поэт передает и любопытный разговор, что произошел между ним и императрицей: «Царица подошла ко мне смеясь: “Нет, это беспримерно!.. Я ломала себе голову, стараясь узнать, что за Пушкин будет мне представлен. Оказывается, это вы! Как поживает ваша жена? Её тётушка (фрейлина и кавалерственная дама Екатерина Ивановна Загряжская. – Л. Ч.) горит нетерпением увидеть её в добром здравии – дочь её сердца, её приемную дочь…” (фр.)»
Императрица Александра Фёдоровна. 1840-е гг. Художник К. Робертсон
Странно, что Её Величеству пришлось «ломать себе голову» (хотя у Александра Сергеевича были однофамильцы, в их числе и Мусины-Пушкины), ведь Пушкин был хорошо знаком ей. Но не менее удивительно, с каким живым интересом и как подробно в тот вечер расспрашивала императрица своего собеседника о его жене, о Натали.
И завершает свои заметки о памятной беседе поэт весьма необычно: «Я ужасно люблю Царицу, несмотря на то, что ей уже 35 лет и даже 36».
Не мог бы Пушкин написать тех слов признания в любви к царице (в дневнике – для себя, не для публики, и тут уж никто не смог бы обвинить поэта в придворной лести или проявлении верноподданнических чувств), если бы не испытал вдруг такого восторженного состояния!
«Третьего дня был я наконец в Аничковом, – записывает поэт в декабре того же 1834-го. ‹…› Гостей было уже довольно; бал начался контрдансами. Государыня была вся в белом, с бирюзовым головным убором… Государыня очень похорошела».
Из дневника графини Д.Ф. Фикельмон:
«В обществе много красивых женщин, но одна, которая бесспорно превосходит всех остальных грацией и красотой – Императрица! Перед ней блекнет даже самая большая красавица; никто из нас не может сравниться с ней в танцах, не умеет ступать так грациозно, как она, и при этом она в той же степени Владычица красоты, как и Императрица и Царица!»
Словесный портрет Александры Фёдоровны оставил маркиз де Кюстин в своей книге «Россия в 1839 году»: «Императрица обладает изящной фигурой и, несмотря на её чрезмерную худобу, исполнена неописуемой грации… Она пленяет своею наружностью, звук её голоса мягок и нежен». Современники неизменно восхищались величественной и стройной фигурой императрицы, представлявшей собой «законченный тип немецкой красоты». Утверждали также, что она являла собой «идеал русской царицы, соединяя в себе царственность осанки с бесконечной приветливостью и добротой».
Но, пожалуй, самая образная и достоверная характеристика императрицы принадлежит перу фрейлины Анны Фёдоровны Тютчевой: «О ней не раз высказывались очень строгие суждения, и её часто обвиняли в том, что она была главной виновницей деморализации русского общества, благодаря той безграничной роскоши и легкомыслию, которым она способствовала своим примером. Тем, кто видел эту нежную детскую душу, не хотелось бы возлагать столь тяжёлую ответственность на эту изящную и воздушную тень. Дочь прусского короля, она была воспитана в то время, когда вся немецкая молодежь зачитывалась поэзией Шиллера и его последователей. Под влиянием этой поэзии всё тогдашнее поколение было проникнуто мистической чувствительностью, мечтательной и идеалистической, которая для нежных натур и слегка ограниченных умов вполне заменяла религию, добродетель и принципы. Александра Фёдоровна принадлежала к числу таковых; её моральный кодекс и катехизис – это была лира поэта. Добрейший Жуковский… вдохновенный и милый переводчик немецких поэтов, поддерживал в ней те же умственные и нравственные вкусы. ‹…›
Императрица Александра Фёдоровна. 1836 г. Художник В.И. Гау
Александра Фёдоровна была добра, у неё всегда была улыбка и доброе слово для всех, кто к ней подходил, но эта улыбка и это доброе слово никогда не выходили за пределы небольшого круга тех, кого судьба к ней приблизила».
Можно полагать, что Пушкин посчитал бы такую оценку душевных качеств императрицы справедливой.
Не единожды поэт упоминает об Александре Фёдоровне на страницах дневника:
«Государыня пишет свои записки… Дойдут ли они до потомства?» (3 декабря 1833).
«Вчера не было обыкновенного бала при Дворе; императрица была не здорова» (15 декабря 1833).
«Государыня спросила у меня, куда я ездил летом. Узнав, что в Оренбург, осведомилась о Перовском с большим добродушием» (17 января 1834).
«Государыня была больна, и около двух недель не выезжала» (28 февраля 1834).
…Александр Сергеевич с супругой был в числе избранных гостей, приглашенных на праздник в Петергоф, первого июля 1835 года, – день рождения императрицы, совпавший с днем её свадьбы!
Была ли Александра Фёдоровна поклонницей пушкинского гения? Русская царица, не ведая того, оставила свой след в пушкиноведении. Каждая строка из её скупых дневниковых записей, вобравшая в себя отзвуки тех споров, кривотолков и сплетен, чем был напоён воздух в великосветских салонах и царских гостиных в январе 1837-го, необычайно емка и эмоциональна.
Вот дневниковые записи императрицы, сделанные ею в трагические январские дни:
«27 января. Мне Н. (Николай I) сказал о дуэли между Пушкиным и Дантесом, бросило в дрожь».
«28 января… Разговор с Бенкендорфом, целиком за Дантеса, который вел себя как благородный рыцарь, Пушкин как грубый мужик».
«29 января… Выехали на прогулку. Загряжская, Пушкин еще жив…»
Кажется, симпатии Александры Фёдоровны были тогда всецело на стороне «благородного рыцаря» Дантеса. Но Пушкин умер, и русская императрица, бывшая немецкая принцесса, горько плачет, узнав о кончине поэта. «Пушкин умер настоящим христианином… Мамá плакала», – вспоминала много позже её дочь Ольга, королева Вюртембергская.
Верно, совсем непросто под изящной, но такой тяжелой короной Российской империи сохранить чувства, дарованные простым смертным.
…Со дня кончины венценосного супруга Александра Фёдоровна облечена была новым, печальным для неё титулом вдовствующей императрицы.
Из воспоминаний фрейлины Анны Тютчевой:
«Сегодня вечером мне в первый раз удалось подойти к императрице-матери после смерти её супруга и поцеловать у неё руку. Бедная хрупкая женщина пережила того сильного человека, на которого она всю жизнь всецело опиралась. Увы! Каким отчаянием одиночества должна быть исполнена её бедная душа, и тем не менее в минуту самой смерти императора она сказала: “Я горячо молилась всю свою жизнь, чтобы мы могли умереть вместе, но, если один должен был пережить другого, лучше мне испытать это горе. Что бы сталось с ним без меня?”
Император, говорят, написал в своем завещании, что Россия никогда не узнает, чем она обязана императрице вследствие того влияния, которое она имела на него…»
В последние годы Александра Фёдоровна много болела, но от поездки в Ниццу отказалась, несмотря на увещевания докторов и сына-императора. Она заявила, что желает провести отпущенные ей Всевышним дни в Зимнем дворце, из окон коего видна «красивая Нева и золотой шпиц Петропавловского собора, где покоятся останки того, кого она любила и который дал ей так много счастья».
Русская церковь во имя Святой Александры и Святителя Николая, покровителей венценосной четы. Ницца. 2002 г. Фотография автора
Незадолго до кончины вдовствующая императрица изъявила последнюю волю: «Желаю, чтобы мои комнаты в Зимнем не стояли долгое время пустые и чтобы через год после моей смерти они были предназначены для кого-либо из новобрачных в царской фамилии, которые, поселившись в них, будут пользоваться, надеюсь, тем же семейным счастьем, каким пользовалась в них я».
Скончалась Александра Фёдоровна в Царскосельском Александровском дворце в октябре 1860 года, в светлый день Лицея… Похоронена в Петропавловском соборе.
…В память государыни была издана брошюра: вырученные от её продажи средства предназначались православной церкви во имя Св. Александры и Св. Николая в Ницце. Ещё при жизни она подарила русскому храму, именованному в честь святых покровителей августейшей четы, великолепный резной иконостас.
Из книги «A la mémoire de l impératrice Alexandra Féodorovna»[17]:
«Память о ней на этом прелестном побережье Средиземного моря увековечена также сооружением превосходной православной церкви, которая своим белым куполом, сверкающим на этом далеком от России берегу, навсегда будет напоминать императрицу Александру Фёдоровну».
«Евгений Онегин»
(из черновой рукописи)
И в зале яркой и богатой,
Когда в умолкший, тесный круг,
Подобна лилии крылатой
Колеблясь входит Лалла-Рук
И над поникшею толпою
Сияет царственной главою
И тихо вьется и скользит
Звезда-Харита меж Харит,
И взор смешенных поколений
Стремится, ревностью горя,
То на нее, то на царя…
1830
Эти пушкинские строки, посвящённые царице, представлявшей на маскараде индийскую принцессу Лалла-Рук (под этим именем Василий Жуковский воспел свою августейшую ученицу), так и остались в черновиках восьмой главы «Евгения Онегина». Но как точно они согласуются со свидетельствами очевидцев!
Из мемуаров Марии Каменской, урожденной графини Толстой:
«Императрица Александра Фёдоровна танцевала как-то совсем особенно: ни одного прыжка или неровного движения у неё нельзя было заметить. Все говорили, что она скользит по паркету, как плавает в небе облачко, гонимое легким ветерком».
Но и сама Александра Фёдоровна вспоминала о давнем своём успехе на маскараде: «Мы устроили там (в Аничковом дворце. – Л. Ч.) маскированный (sik!) вечер для нашего всегдашнего павловского общества; все были замаскированы с головы до ног. Maman – волшебницей, императрица Елизавета Алексеевна – летучею мышью, я – индийским принцем, с чалмой из шали, в длинном ниспадающем верхнем платье и широких шароварах из восточной ткани. Когда я сняла маску, мне наговорили массу комплиментов. Талия у меня тогда оставалась ещё довольно тонкая, хотя я пополнела и особенно похорошела в начале беременности».
Звезда-Харита меж Харит…
Уже после смерти поэта задушевный его приятель Павел Нащокин уверял пушкиниста Петра Бартенева: «Императрица удивительно как нравилась Пушкину; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное влечение».