Император Николай I (1796–1855)

Третий сын императора Павла I и императрицы Марии Фёдоровны. Император с 14 декабря 1825 г. Коронован в Москве 22 августа 1826 г. Женат с 1 июля 1817 г. на немецкой принцессе Фредерике-Луизе-Шарлотте-Вильгельмине, в православии Александре Фёдоровне.

Дети – великие князья и великие княжны: Александр, Мария, Ольга, Александра, Константин, Николай, Михаил.

Родился 25 июня 1796 года в Царском Селе. Венценосная бабушка Екатерина II ещё успела порадоваться внуку и подивиться богатырскому сложению младенца: «Длиной два фута, с руками не меньше, чем у меня, с громким низким голосом: я никогда не видела подобного рыцаря. Если он и дальше будет расти, его братья будут казаться карликами с этим колоссом. Мне кажется, что у него судьба повелителя, хотя у него два старших брата».

Великий князь Николай Павлович. Начало 1820-х гг. Художник П.Ф. Соколов

Провидческий дар императрицы достоин удивления!

В 1799-м – год рождения поэта! – трёхлетний великий князь впервые примерил мундир лейб-гвардии Конного полка, шефствовал над которым в течение всей жизни. А через восемнадцать лет он уже стоял во главе инженерных войск русской армии.

Восстание на Сенатской площади в декабре 1825 года стало тяжелейшим испытанием для молодого императора Николая I и всей августейшей семьи. Стоит заметить, что Николай Павлович не знал о тайном манифесте Александра I, объявлявшим его наследником после отказа брата Константина от прав на российский престол. Лишь когда весть о кончине Александра I долетела до Петербурга, тайна стала явью и для Николая. Поскольку манифест не был обнародован, положение обязывало его присягнуть старшему брату Константину. Но и сам Константин присягнул брату-цесаревичу: в отечественной истории этот династический кризис, именованный междуцарствием, завершился декабрьским кровопролитием на Сенатской площади и восшествием на престол Николая I.

С его воцарением опальный поэт воспрянул духом, – уже виделись будущие благие перемены!

Пушкин – Василию Жуковскому (Михайловское. 7 марта 1826):

«Вступление на престол Государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть Его Величеству угодно будет переменить мою судьбу».

Надежды оправдались: молодой Государь вызволил Пушкина из Михайловской ссылки, и для поэта он навсегда остался царём-освободителем!

Самодержец Всероссийский, и надо отдать ему должное, не раз выручал Александра Сергеевича из невероятно запутанных житейских ситуаций. «Благосклонное слово» Николая I в истории сватовства и женитьбы Пушкина стало решающим. Чтобы получить его, поэту пришлось прибегнуть к ходатайству всесильного Бенкендорфа: «Г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у Государя… Счастье моё зависит от одного благосклонного слова Того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность».

Монаршее слово было дано. И Пушкин-жених предстал со своей избранницей, красавицей Натали, перед алтарем московского храма Большого Вознесения.

И таких благотворных перемен в судьбе поэта благодаря царской воле было немало.

…«Видел я трёх царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут», – памятные строчки поэта о Павле I и его венценосных сыновьях: Александре I и Николае I.

Это Пушкин о Романовых. Но и августейшие Романовы оставили немало строк о русском гении. Вот неожиданный поворот: Романовы – пушкинисты! Такое и в самых вольных фантазиях не могло пригрезиться Александру Сергеевичу. И первый из них – российский император Николай I!

Тому немало подтверждений. Одно из них – письмо Александра Христофоровича Бенкендорфа, шефа жандармского корпуса и начальника III Отделения Его Императорского Величества канцелярии. Стоит ещё раз вчитаться в строки, адресованные некогда поэту.

Бенкендорф – Пушкину (30 сентября 1826):

«Милостивый государь Александр Сергеевич!..

Честь имею уведомить, что Государь Император не только не запрещает приезда вам в столицу, но предоставляет совершенно на вашу волю с тем только, чтобы предварительно испрашивали разрешения чрез письмо.

Его Величество совершенно остается уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на предание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше. В сей уверенности его Императорскому Величеству благоугодно, чтобы вы занялись предметом о воспитании юношества. Вы можете употребить весь досуг, вам предоставляется совершенная и полная свобода, когда и как представить ваши мысли и соображения…

Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры: Государь Император сам будет и первым ценителем произведений ваших и цензором.

Объявляя вам сию монаршую волю, честь имею присовокупить, что как сочинения ваши, так и письма можете для представления Его Величеству доставлять ко мне; но, впрочем, от вас зависит и прямо адресовать на высочайшее имя…»

Удивительнейшее послание! Монаршее слово оказалось пророческим! Ведь Николай I сознает величие Пушкина и предрекает будущее его бессмертие. И не просто личностное, но вкупе со славой Отечества. Первый августейший пушкинист!

Император Николай I. Конец 1830-х гг. Художник Ф.-А. Крюгер

Российский император призван радеть о необъятной империи: об устройстве её хозяйственной и политической жизни, о нуждах миллионов подданных всех сословий – от аристократического дворянства до бесправного крестьянства, о внешних сношениях, о воспитании собственных наследников, за всё и всех держать ему ответ перед Богом и совестью, он – помазанник Божий! И поступки Государя нельзя мерить как деяния простого смертного.

Облечённый величайшей властью, а значит, и величайшими заботами, монарх находит время думать о Пушкине, его предназначении и судьбе. Причём с государственных позиций – пушкинский гений для императора прежде всего достояние России!

В советской исторической науке образ Николая I живописался мрачными красками – тиран, воспылавший пагубной страстью к жене поэта, что и стало якобы причиной роковой дуэли, державный цензор, столь досаждавший Пушкину при жизни.

Но стоит вспомнить царские слова после встречи с Пушкиным в Кремле, когда он, самодержец Всероссийский, своей волей вернул опального поэта в Москву. И после беседы с ним заявил приближенным, что говорил «с умнейшим человеком в России».

Дай Бог, чтобы нынешние правители так внимали поэтам!

Властитель и поэт: безоблачными отношения Пушкина и Николая I не назовёшь. Всё же не хотелось бы вспоминать былые размолвки и огорчения, и так хорошо известные. Однажды Пушкин, хоть и был чрезвычайно раздосадован тем, что содержание его посланий к жене стало известно царю (московская почта распечатала письмо поэта к Наталии Николаевне и, найдя там некоторые вольности, донесла о том в полицию, полиция же «представила письмо Государю», «человеку благовоспитанному и честному», и царь, прочитав чужое письмо, «не стыдится в том признаться»), произнес-таки примиряющую фразу: «Что ни говори, мудрено быть Самодержавным»!

(К чести императора, важно заметить: он не читал само письмо, а знал лишь от Бенкендорфа его содержание, точнее, известные пушкинские строки: «Видел я трёх царей…»)

Прежний, весьма упрощённый, подход к взаимоотношениям царя и поэта неверен изначально: да, Пушкин имел право обижаться на Государя, и даже в известной степени дерзить ему, а Николай I таким простым человеческим правом не обладал.

Да и сам поэт сделал удивительные откровения в своём дневнике: «Народ не должен привыкать к Царскому лицу, как обыкновенному явлению… Чернь перестанет скоро бояться таинственной власти и начнет тщеславиться своими сношениями с Государем».

Как-то забылось, что именно Николай I дал Пушкину способ зарабатывать на жизнь поэтическим трудом! Благодаря императору поэт получал государственное жалованье, был допущен к работе в архивах. И не остался неблагодарным: «…Царь… взял меня в службу, т. е., дал мне жалованья и позволил рыться в архивах для составления Истории Петра I. Дай Бог здравия царю!»

Не мог Александр Сергеевич покривить душой перед приятелем, сообщая любезному его сердцу Нащокину радостную весть: возглас поэта полон искренней благодарности!

И однажды-таки – исторически достоверный факт! – Пушкин пил за здравие Государя. Случилось то 19 февраля 1832 года в особняке на Невском проспекте, где праздновалось открытие книжной лавки Смирдина.

Из газеты «Русский Инвалид»:

«На сей праздник приглашено было до 120 русских писателей… На одном конце стола сидели И.А. Крылов, В.А. Жуковский, А.С. Пушкин, князь П.А. Вяземский… Первый тост Николаю Павловичу… Бокал за здоровье всех живущих ныне Поэтов, Прозаиков, Сочинителей, Переводчиков и Издателей – был последним».

Но есть и более раннее свидетельство: Бенкендорф передает Николаю I, что поэт «говорил в Английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и понудил лиц, обедавших с ним, пить за здоровье Вашего Величества».

…Конец 1826 года выдался для Пушкина тревожным. После того как он читал трагедию «Борис Годунов» приятелям, слух о новом поэтическом творении достиг ушей высших чинов. Пришлось давать объяснения.

Император Николай I с пуделем Гусаром. 1849 г. Художник Е. Ботман

Пушкин – Бенкендорфу (29 ноября 1826):

«Так как я действительно в Москве читал свою трагедию некоторым особам (конечно, не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю Государя), то поставляю за долг препроводить её Вашему Превосходительству, в том самом виде, как она была мною читана, дабы вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена; я не осмелился прежде сего представить её глазам императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения. ‹…› Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного, среди огромных его забот…»

Видимо, из-за того, что черновая рукопись изобиловала множеством правок и помарок, Государю было представлено лишь сопроводительное письмо поэта.

«Я очарован слогом письма Пушкина, и мне очень любопытно прочесть его сочинение, – признается Николай I Бенкендорфу. И поручает: «Велите сделать выдержку кому-нибудь верному, чтобы дело не распространилось».

Такая выдержка на шести листах под названием «Замечания на комедию о царе Борисе и Гришке Отрепьеве», включавшая некоторые пушкинские строфы (именно их, по мнению некоего «верного» следовало исключить!), вскоре была доставлена в царский кабинет. На первой её странице Николай Павлович оставил собственноручный отзыв: «Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман на подобие Вальтера Скотта».

Есть основания полагать, что автором сих «Замечаний…», положенных на стол императору, был не кто иной, как г-н Булгарин. Вот благодаря кому, а вовсе не Николаю I, Пушкин не мог напечатать свою трагедию в течение четырех лет!

Князь Пётр Вяземский – Александру Тургеневу (6 января 1827):

«Пушкин получил обратно свою трагедию из рук высочайшей цензуры. Дай Бог каждому такого цензора. Очень мало увечья».

В язвительных устах князя Вяземского похвала, да ещё в адрес Государя, – большая редкость!

Но вот неожиданный поворот в отношениях поэта и его венценосного цензора. Бенкендорф пишет докладную записку царю: «Писатель Пушкин в Москве; во всех салонах он отзывается с признательностью и величайшей преданностью о Вашем Императорском Величестве, тем не менее, за ним пристально наблюдают». Николай I, словно не читая льстивых строк, задает неожиданный вопрос: «А что-нибудь он Вам ответил по поводу замечаний на его трагедию?»

Похоже, Государь беспокоится: не уронить бы собственный престиж в глазах одного из умнейших людей Империи. В роли цензора, пусть и негласного, выступает уже сам поэт!

И вновь письмо Пушкину. Начинает казаться, что прочтение и разбор императором поэтических творений переходит в разряд государственных!

Бенкендорф – Пушкину (22 августа 1827):

«Представленные Вами новые стихотворения ваши Государь Император изволил прочесть с особенным вниманием. Возвращая Вам оныя, я имею обязанность изъяснить следующее заключение:

1. Ангел, к напечатанию дозволяется,

2. Стансы, а равно 3. и Третия глава Евгения Онегина тоже,

4. Графа Нулина Государь Император изволил прочесть с большим удовольствием и отметить своеручно два места, кои Его Величество желает видеть измененными; а именно следующие два стиха: “Порою с барином шалит” и “Коснуться хочет одеяла”, впрочем прелестная пиеса сия позволяется напечатать…»

Любая цензура особого удовольствия автору не доставляет, Пушкина же столь пристальное внимание Николая I подчас тяготит.

Из дневника Пушкина (14 декабря 1833):

«Мне возвращен “Медный всадник” с замечаниями Государя. Слово кумир не пропущено высочайшею цензурою; стихи

вымараны. На многих местах поставлен (?), – все это делает мне большую разницу».

Поэт явно раздосадован, даже раздражён царскими замечаниями. Но так было не всегда: не раз им с благодарностью произносилось имя монарха: «Заботливость истинно отеческая Государя Императора глубоко меня трогает».

Из дневника Пушкина (28 февраля и 6 марта 1834):

«Государь позволил мне печатать “Пугачева”; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (весьма дельными). В воскресение на бале, в концертной, Государь долго со мной разговаривал: он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения»;

«Царь дал мне взаймы 20 000 на напечатание Пугачева. Спасибо».

Строки эти не для печати, – для себя, для памяти.

Великодержавному цензору первому ложились на стол гениальные творения его подданного. И хоть Его Величество изволил вносить некоторые правки, не угодные автору, всё же надо признать, их было не столь много.

Из воспоминаний А.О. Россет, в замужестве Осиповой (1831):

«Выходя из церкви (после молебна) Его Величество увидал Пушкина, позвал его и поблагодарил за стихи, которые он нашел превосходными».

Годом ранее Николай I передал черноокой красавице-фрейлине конверт, подписав: «Александре Осиповне… в собственные руки». Царский конверт, с вложенной в него рукописью седьмой главы «Евгения Онегина, и должна была умница Россет вручить своему приятелю Александру Сергеевичу.

Не только сам Государь читал Пушкина, в числе поклонников поэта «числились» и члены августейшего семейства, – подчас они становились первыми слушателями новых стихов, даже заучивали их наизусть!

Сцена из жизни семьи императора Николая I. Рождественская ёлка. 1848 г. Художник А.Ф. Чернышёв

Пушкинские томики стояли на полках царской библиотеки! Более того, императорская чета имела обыкновение дарить их маленьким обитателям дворцов: собственным чадам – великим князьям и княжнам, их друзьям на новогодних ёлках.

Одно из удивительных свидетельств – записки фрейлины Высочайшего Двора баронессы Марии Фредерикс, имевшей в юности счастье видеться с Пушкиным.

Из записок баронессы М.П. Фредерикс:

«Накануне Рождества Христова, в сочельник, после всенощной, у императрицы была всегда ёлка для её августейших детей, и вся свита приглашалась на этот семейный праздник. …Подарки состояли из разных вещей соответственно летам; в детстве мы получали игрушки, в юношестве – книги, платья, серебро; позже – бриллианты. У меня ещё до сих пор хранятся с одной из царских ёлок… сочинения Пушкина и Жуковского…»

Январь рокового для России 1837 года: скорбные дни и ночи не только в доме на Мойке, но и на Дворцовой набережной, в Зимнем… В том последнем акте трагедии (не семейной, но государственной!) главные герои – умирающий поэт и здравствующий царь!

Николай I уже тем великий Государь, что в сложнейшей и для него жизненной ситуации – по сути, Пушкин нарушил данное ему слово не драться на дуэли (ведь сам император строго преследовал поединки и ненавидел их, по его словам: «это варварство; … в них нет ничего рыцарского»), – явил высокое благородство души.

Спустя годы после смерти поэта его лицейский приятель барон Модест Корф записал в дневнике свой весьма откровенный разговор с царём. Сделанная с предельной точностью запись воспринимается ныне как прямая речь Николая I: «Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто с его женою, которую я искренне любил и теперь люблю как очень добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах (сплетнях), которым её красота подвергает её в обществе; я советовал ей быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию, сколько для неё самой, столько и для счастья мужа при известной его ревности. Она, видно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мной, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. – Разве ты мог ожидать от меня иного? – спросил я его. – Не только мог, Государь, но, признаюсь откровенно, я и Вас самих подозревал в ухаживании за моею женой. – Через три дня потом был его последний дуэль».

Смерть Пушкина для Николая I – печальная веха его царствования.

Не случайно Василий Жуковский полагал, что скорбь самого царя сможет как-то смягчить отцовское горе. Тем мыслил он утешить Сергея Львовича, отца поэта: «И между всеми русскими особенную потерю сделал в нём сам Государь… Государь потерял в нём своё создание, своего поэта, который бы принадлежал к славе его царствования, как Державин славе Екатерины, а Карамзин славе Александра. И Государь до последней минуты Пушкина остался верен своему благотворению. Он отозвался умирающему на последний земной крик его; и как отозвался? Какое русское сердце не затрепетало благодарностью на этот голос царский? В этом голосе выражалось не одно личное, трогательное чувство, но вместе и любовь к народной славе и высокий приговор нравственный, достойный царя, представителя и славы, и нравственности народной».

Император постоянно «получал известия от доктора Арендта (который раз по шести в день, и по несколько раз ночью приезжал навестить больного)».

А вот одна из записок Василия Жуковского Николаю I: «Мною же было передано от Вас последнее радостное слово, услышанное Пушкиным на земле. Вот что он отвечал, подняв руки к небу и с каким-то судорожным движением (и что вчера я забыл передать Вашему Величеству) как я утешен! скажи Государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в сыне, что я желаю счастия его в счастии России».

(В не столь далекие времена к свидетельству близкого друга поэта относились весьма настороженно. Ведь Пушкин – почти прообраз будущего революционера, и вдруг – ярый монархист! И все же поверим Василию Андреевичу: имя его не замарано ложью.)

Жуковский, единственный, кто оставил проникновенные строки о душевном состоянии Николая I в те дни: «С тех пор, как я его видел и слышал во время агонии Пушкина и после его смерти, когда он в разговоре со мной отвернулся, чтобы утереть слёзы, я чувствую к нему глубокую нежность».

Но, объективности ради, стоит привести суждения самого Николая, изложенные им брату Михаилу: «С последнего моего письма здесь ничего важного не произошло кроме смерти известного Пушкина от последствий раны на дуэли с Дантесом. Хотя давно ожидать было должно, что дуэлью кончится их неловкое положение, но с тех пор, как Дантес женился на сестре жены Пушкина, а сей последний тогда же письменно отрекся от требований сатисфакции, надо было надеяться, что дело заглушено… Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в самом дерзком письме Пушкина к Геккерну, сделал Дантеса правым в этом деле… Пушкин погиб, и слава Богу, умер христианином…»

«Никто не постигает», – заключал император о причинах роковой дуэли, а потому и не мог осознать всю глубину национальной катастрофы, считая «Дантеса правым».

И всё же судьба была милостива к поэту: его выстрел – по Божьей милости! – не достиг цели. Пушкин умер не убийцей: светлое имя не омрачилось тяжестью великого греха! Более того, он просил не мстить за него Дантесу! Как это важно для всей долгой и необычайно высокой посмертной судьбы поэта.

Ему было даровано три дня, чтобы проститься с женой и детьми, друзьями, исповедаться перед кончиной и уйти в мир иной христианином.

Россия до пушкинской дуэли и после нее. Выстрел Дантеса словно обозначил смену эпох в России.

Из донесений Чрезвычайного посланника Королевства Неаполя и обеих Сицилий в Петербурге князя ди Бутера:

«…Едва только он (Николай I) был извещен воспитателем наследника цесаревича, другом г. Пушкина, что последний смертельно ранен и просит прощения за нарушение закона, сейчас же написал ему по-русски собственноручное письмо с обещанием прощения, если останется жив, и с просьбой быть спокойным, если не придется увидеться, за жену и детей, о которых он позаботится, как о своих собственных. И действительно, не прошло трёх дней после смерти Пушкина, как будущее двух мальчиков, двух девочек и вдовы было обеспечено».

Как знать, какой горькой отрадой стали для умирающего Пушкина последние царские слова: «Если Бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими моё прощение и совет умереть по-христиански и причаститься, а о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру их на своё попечение».

Положение осиротевшей семьи было поистине бедственным: в доме вдовы поэта Наталии Пушкиной, как явствовало из отчёта, «нашлось всего-навсего 300 рублей».

«Супруг мой Двора Вашего Императорского Величества камер-юнкер Александр Сергеевич Пушкин волею Божиею скончался 29 минувшего генваря, оставя по кончине своей малолетних детей: сыновей Александра 3-х и Григория 2-х лет и дочерей Марью четырех лет, Наталью восьми месяцев…» – горестная весть адресована в Зимний дворец, Государю.

Обещание, данное Пушкину на смертном одре, Николай I исполнил – взял под свою опеку его семейство. И высочайше повелел:

«1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочерям по замужество.

4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступление в службу.

5. Сочинение издать на казенный счет в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 т.».

Жуковский пометил: «Своеручная записка, данная мне Государем Императором 30 генваря 1837». А на прошении Василия Андреевича об издании пушкинских сочинений Государь оставил краткую резолюцию: «Нет затруднений».

Кто ныне помнит о том, что пушкинское Михайловское, поэтическая Мекка России, сохранено для потомков благодаря царскому слову? В ряду хранителей родового сельца поэта первым стал действительно Николай Первый! А уж затем, в грядущих веках появились и другие имена, в числе коих и славный «домовой» заповедной усадьбы Семён Гейченко, и нынешний её директор Георгий Василевич.

«Россия была бы обрадована памятником, достойным и её первого поэта и её великого Государя», – полагал Василий Жуковский. Государь, освободив псковское имение от долгов, передал его семье Пушкина. И то, что Михайловское не исчезло с карты современной России, – бесспорная и ныне забытая заслуга Николая I.

…Император Николай I скончался 18 февраля (по необъяснимому совпадению, – в счастливейший для поэта день свадьбы!) 1855 года, похоронен в Петропавловском соборе.

Стихи, обращённые к Николаю I

Пушкин словно предначертал политический план для молодого Государя, желавшего во всём подражать своему кумиру и державному предку Петру Великому. В последней строке – скрытая просьба к Николаю I о смягчении участи декабристов.

Дата, проставленная Пушкиным в рукописи «Героя», современникам была хорошо известна – день въезда Государя в холерную Москву. В ней – ключ к стихам: в 1799 году Наполеон, посетив в Яффе чумной госпиталь, дабы ободрить умирающих и подарить надежду живым, не побоялся пожать руку зараженному чумой. Спустя тридцать лет подвиг французского императора повторил русский царь. Святитель Филарет, митрополит Московский, назвал приезд Николая I в холерный город «жертвой сердца».

«Ныне царствующий Император чаще других удостаивает Москву своим посещением. Неожиданный приезд его в конце 1830 г. во время заразы принадлежит будущему историку…» (Из черновика статьи Пушкина о Радищеве).

Уже после кончины поэта историк Погодин опубликовал адресованное ему письмо Пушкина: «Напечатайте, где хотите, хоть в Ведомостях, но прошу вас и требую, именем нашей дружбы, не объявлять никому моего имени…»

Михаил Погодин – князю Петру Вяземскому:

«В этом стихотворении самая тонкая и великая похвала нашему славному Царю. Клеветники увидят, какие чувства питал к нему Пушкин, не хотевший, однако ж, продираться со льстецами».

Николай Васильевич Гоголь, единственный, кто сумеет найти точные, всё объясняющие слова: «Только по смерти Пушкина обнаружились его истинные отношения к Государю и тайны двух его лучших сочинений («Герой» и «К Н.»). Никому не говорил он при жизни о чувствах его наполнявших, и поступал умно… Пушкин высоко слишком ценил всякое стремление воздвигнуть падшего. Вот отчего так гордо затрепетало его сердце, когда услышал он о приезде Государя в Москву во время ужасов холеры, – черта, которую едва ли показал кто-либо из венценосцев и которая вызвала у него эти замечательные стихи».

Необъяснимо, – Николай I трепетно относился к посмертной славе поэта, стараясь оградить имя его от злых наветов. Забытое свидетельство: когда императора пытались уверить о принадлежности неких стихов, ходивших в списках, перу Пушкина, Николай I весьма остроумно заметил: «Это премило, но невозможно, чтобы это было Пушкина, потому что слишком глупо: многие украшаются его именем… как будто нельзя уже оставить его прах в покое».