Сегодня я не буду обсуждать методологию исторического анализа и буду обсуждать только непосредственно тематизм.
Пункт первый. Все те, кто в конце 40-х и начале 50-х годов хотели заниматься проблемами логики (я не употребляю здесь ни одного другого синонимического слова) и хотели при этом сознательно самоопределиться в той сфере, которая должка была стать областью их будущей профессиональной работы, все они должны были исходить как из основного, определяющего всю их дальнейшую работу принципа тождества логики, гносеологии, онтологии и диалектики.
Существовало две основные формулировки этого принципа: формулировка, утверждавшая тождество этих четырех образований, и ослабленный вариант — формулировка, утверждавшая их единство. Но при этом нередко давались формулировки в точном соответствии с тем, как это было написано в «Философских тетрадях» у В. И. Ленина[481].
Именно этот принцип тождества или единства логики, гносеологии, онтологии и диалектики или методологии, или учения о методе, и был тем принципом, который должен был задать направление работы всех без исключения логиков. Причем не только в плане осознания ими места логики в ряду других философских и, может быть, нефилософских дисциплин, не только в плане их отношения к этому предмету, но буквально все результаты их практической, конструктивной или исследовательской работы, в какой бы области логики или смежных с ней дисциплинах эта работа ни проводилась.
С точки зрения методологии исторической реконструкции я должен найти место и время существования этого принципа. Без этого к нему никак нельзя отнестись. В этом плане можно достаточно строго очертить границы появления самой идеи:
Рис. 1
Прежде всего Иммануил Кант с его идеей, с одной стороны, общей, с другой стороны, трансцендентальной логики. Это в какой-то мере начало. Правда, для этого можно найти свою предысторию. В частности, очень много имен, куда попадает вся обойма знаменитых философов XVII — ХVIII веков, о которых пишут в хрестоматиях и которых изучают в университетах.
Затем Фихте с его идеей наукоучения[482] и идеей филиации представлений и всех других эпистемических образований. Появится Шеллинг, Гегель, которому мы непосредственно обязаны этим принципом, потом Людвиг Фейербах, Карл Маркс. В 1935 году были опубликованы и стали известны широкой читающей философской публике «Философские тетради» В. И. Ленина. Отсюда эти идеи уже через сознание профессорско-преподавательского состава философского факультета МГУ попадали в умы и головы студентов и аспирантов.
Я, фактически, намечаю очень сложную историю движения этих идей: от Канта до Гегеля — один период, затем от Гегеля до Маркса, Энгельса и их трактовок — другой. Здесь, рядом с Лениным, обязательно надо вписать Деборина: без него в советской философии ничего понять нельзя. Деборин — узловая фигура, оказавшая, быть может, большее влияние, чем все, здесь названные. В малой истории люди играют роль совсем не по своей значимости в истории культуры, а в силу определенного социального положения и активности. Сейчас не все знают эту фамилию, а тогда она была решающей. Поэтому здесь нужны две трактовки принципа тождества логики, гносеологии, онтологии и диалектики — ленинская и деборинская.
По форме принцип оставался одним и тем же. Считалось (так учили нас на лекциях), что Гегель установил это тождество, Ленин выделил его как главнейший принцип. Считалось, что Маркс и Энгельс целиком этот принцип разделяли и на нем стояли, и исходя из этого трактовались «Диалектика природы», «Анти-Дюринг», выделялись и подбирались соответствующие места из «Капитала». Дальше это понимание попадало в ситуацию 1948–1954 годов, попадало в том виде, как оно отложилось в сознании тогдашних участников этой ситуации.
Конечно же, тогда уже не существовало никаких историко-критических процедур герменевтического анализа или какой-то смысловой или логической реконструкции смысла этого принципа. В своих речевых формах он был транслирован из последней четверти ХVIII века в середину XX века, казалось бы, как неизменный принцип. Поэтому, естественно, никому в голову не приходило проделывать сложнейшую работу историко-критической реконструкции смысла этого тезиса о тождестве логики, гносеологии, онтологии и методологии на разных этапах развития философской мысли и у разных мыслителей, в частности, названных мной.
Пункт второй. Этот принцип, даже по нашему тогдашнему слабому, студенческому разумению, был невероятно значимым, во многом радикальным, а с каких-то точек зрения, непонятным и даже несуразным. Именно так он и воспринимался. Но он был таким не только для нас, студентов, но и для преподавателей и профессоров, которые читали нам лекции.
Поэтому вокруг этого места в «Философских тетрадях» Ленина, где стоит «тождество» («единство»)[483], возникала масса тонких и сложных спекуляций. Все рассуждения средневековых схоластов, о которых пишут в плохих критических книгах, — о том, «сколько чертей может поместиться на кончике иглы» и т. д., — ерунда по сравнению со сложнейшими построениями, которые создавались преподавателями философского факультета с тем, чтобы как-то понять и осмыслить этот сложный, радикальный и революционный тезис. К примеру, как рассуждал профессор Майков: «Когда Гегель писал об этом тождестве…» Это была соответствующая реконструкция. При этом ему отнюдь не приходило в голову почитать Гегеля, разбираться по его текстам и пониманию. Это была очень важная стандартная культурная форма снятия прошлого содержания через современную переинтерпретацию.
Не думайте, что это особенность преподавателей философского факультета. Сегодня на физфаке МГУ и в МФТИ все преподаватели без исключения действуют только так. Вы будете преподавать — будете делать точно так же, и иначе делать нельзя. Делать надо только так: брать положения, уж конечно, не реконструируя их прошедшего исторического смысла, а производить переинтерпретацию соответственно нынешней ситуации. То, что они так делали, не плохо. Вы только должны понимать, что вы делаете.
Говорили, например, так: «Когда Гегель писал это, а Ленин выписывал, подчеркивал и выделял, то, конечно же, он писал о тождестве не в смысле тождества. А он писал в том смысле, что логика, гносеология, онтология и диалектика лежат вместе, они едины, собраны. Понимать принцип тождества надо так, что все названные дисциплины находятся в рамках единого образования, живут и существуют вместе. Поскольку каждому ясно, что логика не совпадает с онтологией, не может совпадать в смысле полного совпадения с методологией и т. д. Все это — разное. Это ясно каждому, мало-мальски разбирающемуся в том, что такое логика, гносеология, диалектика и т. п.».
Я привожу этот пример, чтобы вы поняли: сам по себе тезис тождества логики, гносеологии, онтологии, диалектики или методологии был отнюдь не тривиальным. Он нес в себе мощный, взрывной момент. Это была действительно совершенно новая точка зрения, новый принцип.
Было бы действительно интересно понять, что было на каждом из этапов. Что у Канта означал принцип двойной логики — общей и трансцендентальной, разобраться в его отношении к Локку, Гоббсу, Вольфу, Лейбницу, Декарту и Бэкону. И что у Фихте означал его ход к наукоучению и снятие различий логики, онтологии, методологии в теории наукоучения. Что нес и знаменовал этот принцип в работах Гегеля.
Я довольно свободно об этом говорю, так как с тех пор прошло 30 лет. И хотя я 30 этих лет непрерывно призываю философов МГУ или тех, кто занимается историей философии, проделать эту работу, за это время не нашлось ни одного, кто бы за нее взялся. Это интересно. Наверное, сама по себе эта работа, с точки зрения людей, обсуждающих это, не значима. Может быть, значимая, но трудная, для нее нет средств. Во всяком случае, не появилось ни одной серьезной, фундированной работы на этот счет.
Поэтому участники тогдашней ситуации 1948–1954 годов не могли опереться в своей дискуссии на хорошую историческую проработку этой темы. Все предпочитали трактовать ее так, как им было выгодно, как это соответствовало их целевым установкам. Каждый вкладывал смысл, соответствующий тогдашнему его отношению к миру логики и его перспективным планам работы в самой логике.
Принцип был управляющим для всех, никто не мог его обойти или пройти мимо. Хотя представители формальной логики меньше всего его учитывали. Те, кто разрабатывали диалектическую логику, не могли его не учитывать и принимали его искренне и по совести, а не как внешнюю рамочку.
В этом тезисе о «тождестве (единстве)…» была заключена определенная программа действий для всех собиравшихся развивать логику. Этот принцип, принадлежавший, вроде бы, Гегелю, следовательно, выражавший определенное осмысление ситуации на рубеже ХVIII–XIX веков, в 1810–1820 годах, принцип, сформулированный тогда, понимался и интерпретировался соответственно ситуации конца 40-х — начала 50-х годов. Не историческая, а ситуационная рефлексия наполняла это положение смыслом и вписывала в него смысл, соответствующий ситуации середины XX века.
При этом разные группы имели в виду разное: одни — тождество в формальном смысле слова, другие — единство, третьи еще что-то. Само по себе интересно, что это все значит, что за этим стоит.
Если я говорю, что логика, гносеология и онтология суть тождественные образования, то ведь смысл и содержание моих слов определяется тем, что я буду делать, как буду работать в области логики, гносеологии и оперировать этим. Отнюдь не для всех участников дискуссии эти слова имели определяющий операциональный смысл. Но для тех, кто его имел, за каждым словом стояла программа его собственных действий. И это то, что интересует меня.
— Нельзя ли считать, что это классическое определение представляло историческую реконструкцию [, например, в книге Ильенкова]?
На мой взгляд, нельзя. Я бы даже рискнул сказать, что как раз исторической реконструкции там нет ни на грамм. Там точно так же есть проспективная установка Э. В. Ильенкова.
Надо сказать, что мы все писали и продолжаем писать работы такого рода, работы, даже носящие исторический характер, которые есть не что иное, как наш проект прошедшей истории. Этот проект направляется каждым автором в будущее или в пространство теории, но никак не в пространство истории. Книга Э. В. Ильенкова является типичной работой такого рода[484].
— Существует ли книжка, которая является не проектом истории чего-либо, а историей?
Сколько угодно. «История философии» Гегеля, при всем своем по внешности проектном характере, является исторической книгой. Это теоретическая, но история. То, что писал Виндельбанд, — это история философии, отнюдь не проект[485]. Причем, отвечая вам, я беру схематизированные, теоретизированные образцы, не оперируя классическими дескриптивными работами, где все совершенно ясно, где просто нельзя упрекнуть автора в наличии какого-либо проекта или вообще понимании исторического процесса. Они что видели, то и писали.
Важно подчеркнуть, что это была как раз ситуация проектирования новых разработок. Поэтому так называемые исторические, а на деле — псевдоисторические конструкции были не чем иным, если говорить словами Покровского, как политикой, опрокинутой в прошлое[486]. Вот что такое были названные работы, в том числе исторические.
Ситуация была такой, что прошлое кончилось, а новое не началось, и его надо было строить и для этого разрабатывать соответствующие проекты и программы. Для этого все работавшие на этом хронологическом срезе делали то, что должны были делать по ситуации: проектировали и программировали будущую логику.
Все работало на эту основную задачу, поэтому писались не собственно исторические работы, а псевдоисторические проектные построения. История использовалась для обоснования и подтверждения своего собственного проекта, должна была доказать, что только он — единственно хороший и соответствует прошлым культурным традициям. Это было правильно. Ничего другого тогда не было нужно.
Пункт третий (очень странный). Мне непонятно, как я должен дальше все это излагать и представлять в рамках объявленной темы. И что я действительно должен излагать.
У нас есть история проблемы или идеи логики, а не история ММК как такового. Чтобы двигаться и рассказывать дальше, мне нужно иметь определенное методологическое представление по вопросу, что такое история проблемы или идеи. Тем более, если речь идет о развитии проблемы логики. Я должен иметь определенную методологию и знать, что это такое вообще — история проблемы, развитие проблемы, как может развиваться эпистемическая структура такого вида как проблема.
Кроме того, есть пространственно-временные ограничения. То есть очень важно, сколько у вас есть времени на рассказ и подготовку. От этого тоже никуда не уйти. У вас восемь лекций по три часа или вам надо все изложить за два часа.
В сентябре этого года я был поставлен в такую ситуацию. Я должен был в Вильнюсе в Институте философии, социологии и права прочесть длинный доклад по теме развитие проблемы логики в ММК. Мне дали три часа времени на доклад. На подготовку у меня был один день. Стоял вопрос жанра: как вообще это можно сделать в принципе. Я понял, помучившись часа два (а может быть, «вспомнил», по Платону, поскольку я это, вроде бы, и раньше знал, надо было это открыть еще второй раз для этой ситуации): если я не нарисую некоторую структуру развития проблемы логики, не задам в маленьком, компактном рисуночке всех, кто здесь в принципе мог быть с момента 1952 года и до сегодняшнего дня, то я доклада не сделаю. И вообще ничего без этого про историю не расскажешь. То есть я должен был положить структурное теоретическое представление проблемы логики, как она стояла в истории ММК.
Когда я закончил в этом литовском институте читать лекцию, присутствовавшие там видные логики вышли молчаливые, подавленные. Потом один сказал: «Выходит, у вас там такая махина, что уже и логикой заниматься неохота. Ощущение, что уже ничего нельзя сделать. А если осваивать это, то одного этого на всю жизнь хватит». Почему у них создалось такое впечатление — это для меня до сих пор одна из тайн. Я ее надеюсь раскрыть.
А идея, которой я воспользовался, была простой. Где-то к началу 60-х годов я уже достаточно хорошо представлял себе, что тело логики содержит две разнородные части, а именно: то, что в работах начала 60-х годов получило название «схемы логики», и так называемые «теории» логики:
Рис. 2
Это членение было опубликовано в 1960 году в статье «Принцип “параллелизма формы и содержания мышления” и его значение для традиционных логических и психологических исследований», потом в 1966 году в публикации болгарского Института философии и в 1967 году в переводе этой работы в Англии[487].
Это членение само по себе было понятным, хотя оно не совпадало с теми членениями, которыми обычно пользуются для обсуждения истории логики и ее структур. Сюда попадают все схемы логики, начиная от схем силлогизмов, созданных Александром Афродизийским, все схемы логики стоиков, все схемы направлений математической, символической логики и т. д. «Теория» логики — это совокупность понятий, представлений и рефлексивных образов, которые сопровождают работу со схемами.
А дальше [и это пункт четвертый] основная идея, согласно которой организовывалась эта сложная структурная схема, была очень простой. Идея состоит в том, что здесь, над основным каркасом, который состоит из двух частей — схем логики и теоретизированных структур логики — надстраивается сверху некоторое рефлексивное образование, то есть определенный тип истолкования, интерпретации этих схем и понятий, а с другой стороны, эта же рефлексивная часть как бы выхватывает из мышления и мыследеятельности все за счет этих логических схем, понятий и представлений. То есть, образно говоря, либо как магнит, который вынимает из кучи какое-то количество железа, которое к нему прилипает, либо своего рода пылесос, который вытягивает из этой кучи мыследеятельности некие структуры, соответственно тому, какова рефлексивная надстройка.
Получается, что одни и те же схемы логики и один и тот же набор описывающих все это понятий будет вытягивать разное мыследеятельное, мыслительное содержание в зависимости от того, какая рефлексивная надстройка там организуется. И таких рефлектирующих надсистем может быть очень большое число. И больше того — такое подозрение или гипотеза, — что, собственно говоря, если повторять слова Иммануила Канта, эти схемы и понятия основного тела логики практически почти не менялись. Это Кант сказал в «Критике чистого разума»: со времени Аристотеля логика не сделала ни одного шага вперед, но зато и не отступила ни на один шаг[488].
Логика не сделала ни одного шага вперед, но зато было множество разных рефлексивных интерпретаций и вычерпывание происходило не в ячейки самой этой логики, а как бы вокруг нее.
Я буду теперь рисовать множество этих схем (см. рис. 3).
Рис. 3
Первая из них: я беру положение, записанное Гегелем как название его большой логики — «Наука логики». (Тут сложно: «наука логики» или «наука логика».) Затем я начал собирать различные рефлексивные смыслы, которые образовывались там, в ситуации 1948–1952 годов, по поводу и вокруг этого основного корпуса логических схем и понятий. И я каждый раз буду пририсовывать еще одну рефлексивную плоскость и растить их вокруг корпуса, который, как мы уже выяснили, в принципе, долгое время оставался неизменным, о чем говорил Кант. И при Гегеле он оставался неизменным и еще некоторое время после Гегеля. А сейчас он растет: у нас года не проходит, чтобы не появилось несколько новых логик.
Итак, пункт пятый. Что же здесь разворачивалось? (До этого я вводил принцип на одном как бы примере.) Дальше я каждый шаг буду разворачивать отдельно, но сначала я должен обрисовать все целое.
Поскольку было объявлено, что логика — наука, а у науки должен быть эмпирический материал, то это сразу было зафиксировано в двух проходах: в 1949 году на философском факультете МГУ был сформулирован тезис, что логика есть эмпирическая наука. Это было развито, и, опять-таки, во многом в духе Гегеля и под влиянием этих замечательных ленинских высказываний. Был найден эмпирический материал и было сказано, что логика имеет дело с историей науки, история науки есть материал логики. Тогда только немногие из нас слышали фамилию Поппера, еще меньшее число знало, чем он занимался, и, по-видимому, никто из участвующих в дискуссии не знал, что этот тезис был сформулирован. Я не знаю, когда он был сформулирован. Карл Поппер точно так же утверждает, что материалом для логики является история науки. Правда, в его работах я не встречал тезиса, что логика есть эмпирическая наука. Но поскольку в России додумывают все последовательнее и до конца, то здесь все это было сформулировано много четче и жестче, чем там.
Поэтому было объявлено, что логика — эмпирическая наука, следовательно, она имела материал в виде истории науки и живых форм мышления. Вы не можете не видеть здесь отражение тезиса Ленина, сформулированного на базе материалов Гегеля, что история человеческой мысли, с одной стороны, а с другой стороны, детское мышление и есть в этом смысле материал для логического анализа[489].
Еще был сложный рефлексивный материал — история логики, — который каким-то образом работал на логику и ее основное тело.
Дальше появилось два очень важных тезиса. Сначала появился тезис, что логика есть не что иное, как теория мышления, или наука о мышлении. Чуть позднее и уже явно под влиянием зарубежных образцов, в том числе позитивистских, появилось новое понятие «логика науки». Для популяризации и пропаганды этого тезиса очень много сделал П. В. Копнин и его киевская группа: М. В. Попович, С. Б. Крымский, В. Н. Костюк и другие.
Через некоторое время появился тезис, и он должен был вытекать из всего того, что я уже рассказывал, что это всё (а что «всё» — я не очень понимаю) — методология науки. Хотя в рамках этого тезиса были оппоненты, например, ленинградская школа, и она подкреплялась в первую очередь философами, не логиками. Они настаивали на том, что не сама по себе логика есть методология, но логика имеет методологическую функцию.
Параллельно начало развертываться особое, частное образование — методология логики. Здесь, соответственно, появилась методология истории логики. А кроме того, здесь обязательно нужно выделить такой раздел, как методология исторического и историко-критического анализа науки. И это тоже не просто так, поскольку у Энгельса есть известная фраза о том, что история науки и есть в сути своей ее методология[490]. И опять-таки он опирался на известные положения Гегеля, в частности, на его теорию метода и утверждение о том, что метод есть не что иное как видение формальных аспектов самодвижения содержания. И отсюда было рукой подать до тезиса о том, что собственно методология историко-критического и исторического представления науки есть по сути дела методология самой науки.
Я бы на этом остановился. Хотя это, безусловно, не конец, и по этому принципу здесь можно навертывать еще разные формы рефлексивных стяжек и отождествлений смыслов, трактовки существа логики и форм употребления ее в совокупной мыследеятельности. Здесь важен сам этот принцип, что если вы выделили даже маленькое ядро четко, конструктивно организованных схем и обслуживающих их понятий, то всегда вокруг этого возникает невероятное количество разнонаправленных, как бы тянущих в разные стороны рефлексий, которые не есть просто спекуляции по поводу этого тела, но чаще спекуляции по поводу того или иного использования этих схем, следовательно, наложения их на материал и значит, содержательного их употребления, «материального» употребления, как сказал бы Карнап. И, следовательно, это есть каждый раз особая форма вытягивания из мыследеятельности новых смыслов, новых содержаний и их квазипонятийная, квазизнаниевая организация.
Итак, чтобы достаточно компактно рассказать об основных вехах развития проблемы логики в ММК, мне надо было представить все возможности развития самой логики и рефлексивных спекуляций по ее поводу. Ведь обсуждается не столько логика, сколько идея, или проблема логики, а вся логическая проблематика фигурирует здесь лишь вторично, как бы на заднем плане. Поэтому все движение идет в плоскости рефлексивных спекуляций, но, что очень важно, все то, что мы фиксируем у Канта, Фихте, Гегеля, в рассуждениях Маркса, в спекуляциях Деборина, в работах наших авторов, включая, скажем, грузинских (особенно в этом плане интересна работа Гокиели «О природе логического»[491]), это все относится не только и даже не столько к этому основному корпусу логических схем и непосредственно обслуживающих их понятий, сколько к интерпретациям способов употребления, функционирования, вообще — жизни этого основного корпуса логики, то есть захватывает только это спекулятивное содержание.
Именно этому спекулятивному содержанию мы придаем основную ценность во всех философских и метарассуждениях, здесь идут основные бои, столкновения по поводу тех или иных трактовок. И каждая из таких рефлексивных интерпретаций основного корпуса логики, по сути дела, задает свое особое, очень продуктивное развитие всей тематики. И если бы мне удалось здесь более систематически все это расписать и если бы я еще подумал над формами фиксации этих языков рефлексии, то я бы дня за два мог бы, собирая весь свой опыт, представить почти все направления, которые были, и тем самым положить на эту одну схему все то, что могло быть нашей последующей историей. Могло быть и практически было. А даже если не было, то, во всяком случае, было в зоне самого ближайшего развития, поскольку я, исходя из этой базы, это представил.
Большаков: Правильно ли я понял, что все действовали строго по некоторому инварианту, то есть как-то употребляли тело логики, и все их спекуляции и построения состояли в том, что они как-то его интерпретировали?
Интерпретировали они только то, что было, а это «было» — оно очень компактно. Это был основной корпус логики. Еще в 50-е годы все точно было известно: все логики были пронумерованы и было, скажем, 40 основных исчислений. Теперь их бессмысленно считать, потому что теперь эти исчисления можно «печь» в любом количестве.
Но я не говорил, что работа по поводу этого тела не есть его трансформация. Наоборот, каждая из этих трактовок влечет за собой программу трансформации и строительства этого тела, поэтому все эти овалы (см. рис. 3) захватывают тело логики. И дискуссии шли в 50-е годы, поскольку было не очень ясно, куда это тело тащить. Но мы уже в этот момент жили на грани той ситуации, когда до этого создание каждой оперативной системы было историческим делом, а сегодня мы находимся в такой ситуации, когда создавать такие исчисления — дело повседневное. Поэтому мы сейчас находимся в новой ситуации понимания логики.
То, как логика трактовалась 30 лет назад, уже совершенно не годится сегодня. Сегодня нам надо совершенно по-иному понять и осмыслить логику, поскольку она вывалилась из старого разряда, попала в новый. Вообще, произошло как при взрыве сверхновой — взорвалась, и образовалось огромное количество осколков: в одном месте — одна галактика, в другом — другая, образовалась куча галактик, и каждая живет по своим законам.
За каждой из этих интерпретаций стояли программы трансформаций и обратно: то, что мы сейчас переживаем эти трансформации, есть каждый раз реализация этих спекуляций. И в этом смысле я расцениваю свою историю тоже как уникальную. Я пришел тогда, когда логика была еще в виде «звезды», а сейчас уже взрыв произошел, и мир принципиально иначе устроен — все куда-то летят.
Громыко: Можно ли осознать то, что вы проделали, нарисовав эту схему как своего рода схематический захват истории?
Да. Структурно-теоретический захват истории за счет того, что я создаю определенную квазипредметную структуру с определенными правилами конструктивной развертки, с определенной интерпретацией на реальные естественно-исторические процессы. Фактически, я задаю механизм, который должен двигать корпус, или тело логики, тот механизм, с которым мы сегодня сталкиваемся, когда обсуждаем вопрос, что же такое логика. Он еще не полный. Но какая-то часть этого квазипредметного механизма, объясняющего для меня то, что происходило, предсказывающего то, что будет происходить, и в этом смысле «захватывающая», построена и дана.
Громыко: Меня интересует план самой схематизации. Такое впечатление, что вы работали на двух шагах. С одной стороны, у вас, скажем, есть представление о сегодняшних ее состояниях, когда часть логиков начинает кричать о том, что нужны феноменологические и какие-то понимающие интерпретации, — это один шаг этого состояния. А с другой стороны, есть какое-то Ваше определение и понимание той ситуации на факультете МГУ. Меня интересует процедура этого схематического или теоретико-мыслительного захвата. Вам что нужно: захватить эти точки и при этом еще иметь конструктивные процедуры развертывания всего этого дальше? Что является ограничением в выделении и полагании такого рода схем?
Отличный вопрос, но не знаю, как на него вам отвечать. Вы спрашиваете, что мне нужно, а я отвечаю, что мне всегда нужно все на свете и разное. Смотрите: я обсуждаю с вильнюсскими высококвалифицированными логиками нынешнюю ситуацию в мире. Они на многих языках читают, люди грамотные, я и сотой части всех этих книг не читал. С другой стороны, обсуждается ситуация в логике, философии, и мне лицом в грязь ударить нельзя, поскольку я все-таки метод дал. И я должен обсуждать будущее логики, рассказывать им про прошлое, рассказывать нынешнюю ситуацию, и, представьте себе, ничего об этом не знаю и не могу ошибиться.
С другой стороны, нас интересуют такие тонкие проблемы: почему в последние годы в школах таких-то и таких-то такой интерес привлекает метафизика логики? Почему, скажем в 20-е годы польские направления, которые первыми выдвинули эту метафизическую проблематику, не смогли ее затвердить. И вроде бы, даже столкнувшись с Берлинской школой естествоиспытателей и Венским кружком, вынуждены были отказаться от своих идей. Почему это произошло, хотя вроде бы были пути, которые выводили в одно из современных направлений? Как вообще складывался Венский кружок и почему на передний план выходила логическая проблематика? Как соотносятся друг с другом синтаксис языка, семантика языка и прагматика? Что произошло с тезисом Морриса? Когда он мог появиться, а когда — не мог? Все это приходится обсуждать, и все это лежит в круге профессиональных интересов.
А кроме того, я представляю ММК и должен рассказывать про его историю на фоне этой большой истории. Следовательно, моя схема должна снять и ассимилировать все, что мы знаем и что может стать предметом обсуждения.
Важно, чтобы все здесь было, иначе схема будет плохая.
Авксентьев: Как я понял, идея логики размещается в этих «лепесточках» (см. рис. 3). В каком отношении квадрат в середине находится к этим «лепесточкам»?
Он задает корпус, который является для них основанием для обсуждения. Есть силлогистика Аристотеля, есть логика отношений, есть корпус основных исчислений.
Авксентьев: Тогда «Наука логики» не попадает в корпус для эмпирической науки?
Конечно, нет. Возьмите «Науку логику» Гегеля — там, по-моему, есть всего три схемы. «Наука логики», по-видимому, имеет в виду этот корпус, но там он не представлен. Это есть спекуляции по поводу этого корпуса логики. Если вы берете «Логические исследования» Тренделенбурга[492], то там то же самое — сплошные спекуляции.
Авксентьев: Для разговора об этих спекуляциях вам обязательно показывать, что лежит внутри корпуса?
Конечно. Знать все это надо, иначе нельзя работать.
— Эта картинка (см. рис. 3) до «взрыва»?
Эта картинка намечена «взрывом»… Но именно эти «лепестки» и привели к тому, что логика сдвинулась и помчалась, раскололась. И теперь мы стоим перед вопросом: а что же такое логика? Поскольку теперь ее больше нет.
Итак, я возвращаюсь к нашей ситуации. Первый вопрос: чем же была логика до этой работы Канта и до появления работ всей последующей плеяды знаменитых философов? Мы, соответственно, можем вычерчивать основные вехи в истории логики и ретроспективно смотреть, чем она была. Но выясняется, что эта процедура невыполнима в реальной истории, потому что, оказывается, логика в онтологическом смысле, или то, что мы называем логикой, имея в виду этот корпус основных схем и понятий, непрерывно меняла свое имя.
Генрих Шольц проследил определенную периодичность в смене этих имен и даже построил некоторое квазиисторическое объяснение[493]. Он писал, что каждый круг идей, движущихся в истории, в какой-то момент стирается и морально устаревает, и это делает необходимым замену слов, оформляющих те же идеи. И во многих дисциплинах, кроме процессов сохранения, существуют, по его мнению, эти смены обличий. И первое, что выясняется: термины «логика» и «диалектика» на протяжении европейской истории непрерывно подменяли друг друга. По мнению Шольца, в европейской традиции термин «логика» в его современном смысле утверждается только Гегелем после Фихте.
У меня очень сложное отношение к этому тезису. С одной стороны, факт вроде бы правдоподобен. С другой стороны, Гегель ли затвердил этот смысл слова «логика» в европейском сознании? Я в этом сомневаюсь. Но уже какую-то важную отметку мы делаем.
Второй момент. Мы можем выделить, следовательно, целый ряд исторических периодов, когда слово «логика» употреблялось достаточно точно. И первое, что я хочу здесь зафиксировать: ни у самого Аристотеля, ни в стандартном компендиуме работ, которые мы ему на протяжении этой истории приписывали, нет ни термина «логика», ни соответствующей книги. И поэтому можно сказать, что Аристотель никакой логики не создавал, и в его время, и после него никакой логики как целостного образования не существовало. Несмотря на то, что все пишут про логику Аристотеля. И это все [про «логику» Аристотеля] — идеальная конструкция, которую мы забрасываем в прошлое и которой мы подменяем то, что было. У Аристотеля был корпус совершенно других работ и совершенно другое членение: «Аналитики», где, как считается, дана теория умозаключения, имеется книга «Об истолковании» (это то, что, как учил меня Асмус, касается теории суждения), у него имеются «Категории», хотя есть сомнение, что эта работа написана в школе Аристотеля.
И вроде бы впервые в школе перипатетиков, а именно — у Александра Афродизийского, ученика Аристотеля, действительно появляется выражение «логика».
Это очень интересный вопрос: чем в разные исторические периоды была логика (слово, которое употребляется для обозначения множества разрозненных и очень сложно, опосредованно соотносимых друг с другом книг) и как она существовала?
И еще более интересный вопрос: как тогдашняя логика, а чаще ее называли «органон» и фиксировали как совокупность книг «Органона» (и здесь нам нужна оппозиция: органон в отличие от канона), как этот органон относился к тому, что Платон фиксировал как диалектику и то, что Гегель в «Истории философии» назвал субъективной диалектикой или диалектикой понятий и учением о том, как работать с понятиями? По-видимому, здесь уже была заложена эта оппозиция. И в какой-то мере все время шла борьба между Академией Платона и Ликеем Аристотеля: если Ликей употреблял это представление об органоне, то представители платоновской Академии на протяжении всей истории говорили о диалектике в смысле субъективной диалектики (а в органоне содержится момент методологичности, органон — инструмент, орудие). Поэтому так и получалось, и это очень правдоподобно, что как только в европейской культуре побеждали сторонники платоновского направления, чаще начинало употребляться слово «диалектика», и она немедленно захватывала все то, что мы обозначаем словом «логика». А когда побеждали сторонники перипатетического направления, то побеждало слово, привычное для нас, — логика.
Еще очень интересны два цикла работ. Во-первых, «Логика Пор-Рояля», или картезианская логика. Она интересна тем, что имеет подзаголовок «или Искусство мыслить»[494], а это характерно для картезианского направления. Я привожу этот пример, чтобы вбросить сюда тезис, что логика вплоть до Гегеля никогда не понималась как наука. Логика наукой не была и в качестве науки никем не толковалась, а толковалась как искусство мыслить, как органон, а не как канон. В этом же смысле интересны две «Логики» Кондильяка[495]. Кондильяк продолжал эту же традицию — «искусство мыслить».
И именно в этом смысле общая и трансцендентальная логика впервые истолковываются у Гегеля. Отсюда это место из «Науки логики» Гегеля, которое без этого не может быть понято, о том, что подобно тому, как теория пищеварения не учит нас переваривать пищу, точно так же логика не учит нас мыслить[496]. Это боевой лозунг для Гегеля. Гегель тем самым противопоставляется всем предшествующим традициям. Его логика есть впервые наука, она описывает, как люди «варят» духовную «пищу», но ничего не говорит о том, как надо мыслить. И в этом плане гегелевская «Наука логики» уже ничего общего по сути дела не имеет с аристотелевскими «Аналитиками», которые представляют собой не что иное как совокупность методических предписаний, показывающих людям, как надо строить умозаключения. И уже в одном этом плане аристотелевские «Аналитики» и гегелевская логика противоположны. А что же их связывает? Гегель по поводу этих аристотелевских схем несколько мыслей выдал. Но при этом и схемы оказались другими.
Что интересно — у Гоббса было совершенно особое понятие логики, оно еще требует специального изучения. У него логика — это «физика» мысли, но очень странная «физика», поскольку логика развертывается в разделе «О теле»[497] и принадлежит дисциплинам, не относящимся к мысли как к таковой. Поэтому к вопросу о том, как понимал логику Гоббс, мы будем еще специально возвращаться, и я буду говорить об этом более детально. Пока мне важно сказать, что за исключением Гоббса никто из изучаемых нами великих мыслителей в своих работах, которые мы все проходили как основной компендиум работ по логике, слово «логика» не употребляет.
И поэтому (я снова возвращаюсь к этому принципу) когда Гегель в названии своей книги объявил, что логика будет трактоваться им как наука, то это был невероятно значимый, радикальный тезис, противопоставлявшийся всей предшествующей логике — и трактовке ее как органона, и трактовке ее как канона, или свода правил. И дело даже не столько в том, что в логике за 1500 лет ничего не изменилось, в логике, если предположить, что исходные установления были правильными, ничего и не должно было изменяться. Если бы в логике начало что-то меняться, то она бы не соответствовала понятию логики, ибо логика, по Канту, есть свод обязательных правил, которые должен соблюдать всякий человек, который хочет правильно рассуждать и мыслить.
— Значит, мышление не развивается?
Конечно. Это не просто констатация, а констатация идеологическая.
Представьте себе, что в академических институтах все, начиная от директора и кончая уборщицей, затвердили, что наука — это то, что мы должны нести неизменно, то, что никогда не развивается, ибо несет в себе вечную истину. Как вы думаете, кто-нибудь бы занимался развитием науки в этих институтах? И это в каком-то смысле ответ на Ваш вопрос.
Кто вам сказал, что логика имеет отношение к мышлению? Ведь этот момент оспаривается подавляющим большинством логиков. Так написал Карнап, так фиксировал Лукасевич[498], и я это не раз слышал с трибун в 50–60-е годы. Преподаватель Воробьёв говорил: «Только абсолютно неграмотные люди могут говорить, что логика может быть теорией мышления. Утверждать это — значит совсем сойти с ума и ничего не знать из прошлого нашей логики». Поэтому этот вопрос должен быть зафиксирован по крайней мере как вопрос.
Но все мы — молодые студенты, аспиранты, преподаватели — исходили из принципа, что логика должна быть наукой. Мы, следовательно, принимали этот основной принцип научности логики и стремились обсуждать вопрос, какой же может быть логика как наука, что будет ее предметом, каковы будут ее методы и каким будет эмпирический материал. И в известном смысле мы имели целый ряд подсказок в этом плане. И очень скоро, уже в 1950–1952 годах, при попытках развернуть эту интерпретацию логики как науки появился тезис, что логика есть наука о мышлении и теория мышления. При этом, как вы сами понимаете, ответа на вопрос, что такое мышление, не было. Дальше я буду вынужден возвращаться к этим принципам, поскольку они очень значимы.
И тогда проходил естественный ход от корпуса схем логики к тому материалу, который должен был репрезентировать в той или иной форме мышление. Вы прекрасно понимаете, что сказать, что логика есть наука, или теория о мышлении, можно, а сделать это не так-то просто, потому что мышление нигде не лежит. И больше того, сколько мы его ни ищем, мы его нигде не обнаруживаем. И поэтому даже утверждение, что логика есть наука о мышлении с выходом на соответствующие структуры мышления, было ходом формальным, идеологическим и гипотетическим. Этим самым фактически задавалось, что теперь, сформулировав этот тезис, надо найти то мышление, которое даст материал для научного логического изучения. Это была проблема. И будем ли мы это искать в истории науки или в детском мышлении — это пока оставалось открытым.
Значит, мы здесь имеем дело фактически с идеологическими установками, а отнюдь не констатациями. Никакого фактического положения дел не было, и мышления как материала изучения тоже не было. И стяжка была отнюдь не необходима: можно было говорить, что наука логика есть наука о мышлении, а можно было говорить, что есть наука логика и есть наука о мышлении, это совершенно разные науки. Все было в наших руках: как мы определим, так оно и будет развертываться, и не было никаких предпочтений.
Но если мы делали такой ход, то мы должны были отвечать на вопрос: какое же отношение к мышлению имеют традиционные схематизмы и понятия логики — понятие умозаключения, суждения, рассуждения в какой-то мере? Хотя логика этим практически не занималась. Какое отношение имеют логико-математические, символические исчисления к тому, что мы называем мышлением?