Из предыдущего мы выяснили, что взаимосвязь
Рис. 22
является исходной схемой в исследовании языкового мышления.
В то же время эта взаимосвязь не может рассматриваться в качестве полноценной и полноправной клеточки языкового мышления и является в лучшем случае лишь «упрощенной», или «условной», клеточкой.
Действительно, по определению клеточкой может быть названа только такая абстрактная структура, которая, во-первых, содержит специфические признаки рассматриваемого сложного целого и, во-вторых, позволяет посредством восхождения получить более конкретные его изображения. Приведенная структура не удовлетворяет ни одному из этих требований.
Она не может быть действительной клеточкой языкового мышления, так как не содержит его специфики как особого вида отражения действительности. Не всякая взаимосвязь такого типа является специфически мысленной, а только та, которая имеет специфически мысленное объективное содержание и в которой, соответственно, знаковая форма имеет специфически мысленное значение. [Так, например,] ребенок в возрасте от года до полутора лет легко запоминает названия некоторых предметов, которыми пользуются взрослые, и может просить эти предметы, более или менее отчетливо выговаривая их названия. И хотя ребенок прекрасно знает, какой именно предмет он просит, хотя у него существует устойчивая связь между чувственным образом этого предмета и его названием, тем не менее у него нет специфически мысленного знания о называемом предмете и не будет такового, пока он не начнет определенным образом действовать с этим предметом и не усвоит в связи с этим способ использования его в практической жизни. И это вполне естественно, так как мысленное отражение действительности берет объекты природы с такой стороны и в такой взаимосвязи, которая, во-первых, не может возникнуть при чисто умозрительном отношении к окружающему миру, во-вторых, вообще недоступна чувственному отражению (ср. § 16). Но если взаимосвязь
Рис. 23
полностью удовлетворяющая схеме
Рис. 24
не является взаимосвязью языкового мышления, то это говорит о том, что без дополнительных определений, характеризующих мысленную специфику объективного содержания и значения формы, введенная нами взаимосвязь не может еще рассматриваться как изображение или образ «языкового мышления», взятого в его специфике.
Чтобы устранить этот недостаток, мы ввели в формулу этой взаимосвязи указание на специфический характер объективного содержания мысли, ее знаковой формы и связи значения. Однако сама эта специфика таким способом не была определена. Более того, она и не может быть определена, пока мы остаемся в пределах только одной этой структуры.
Действительно, вводя ее как изображение особой действительности, мы определяем составляющие элементы этой действительности — объективное содержание и знаковую форму — как бы через само изображение, «изнутри» структуры и притом чисто функционально, соотносительно. Объективное содержание, согласно этому определению, есть то, что замещается или отражается в форме, а форма — то, что замещает объективное содержание. Иными словами, объективным содержанием в исследуемом предмете мы называем то, что может быть изображено левым элементом, а формой — то, что изображается правым элементом введенной структуры. Исходя из самой структуры, сказать что-либо еще об объективном содержании и форме невозможно.
Но вместе с тем — и доказательству этого была посвящена фактически вся предыдущая часть работы — ни об объективном содержании, ни о форме нельзя ничего сказать вне и помимо введенной структуры. Все определения, которые мы можем дать объективному содержанию и форме, если будем рассматривать их вырванными из структуры, как самостоятельные объективные явления, оказываются не относящимися к делу. Как только мы разрываем структуру, объективное содержание и знаковая форма как таковые исчезают, и все определения, полученные после такого разрыва, не могут рассматриваться в качестве их специфических характеристик. Это, в частности, является проявлением того, что специфика исследуемого нами явления не существует вне и помимо введенной структуры.
Возникает мысль, что специфику исследуемого предмета можно определить, анализируя связь между объективным содержанием и формой. Но, спрашивается, что можно обнаружить при рассмотрении этой связи? Какими характеристиками она может обладать кроме того, что это определенная связь между определенными элементами? Но что это за связь, уже сказано: связь замещения или отражения; связь между чем и чем, тоже сказано: между объективным содержанием и формой. В чем же должно заключаться дальнейшее исследование предмета такого типа?
Ответом на этот вопрос является, прежде всего, то утверждение, что понятие связи значения (замещения, отражения) есть просто неадекватный способ схватывания того, что предстоит исследовать. Есть что-то, скажем условно, «механизм связи», что и образует действительную природу того предмета, который исследуется. На это, в частности, указывал Бутлеров, создавая свою структурную теорию. Для нас выходом к такому действительному предмету исследования является предположение, что связь между объективным содержанием и формой определяется мыслительной деятельностью и что сама предложенная структура есть лишь неадекватный, но в то же время необходимый способ выражения мыслительной деятельности. Именно определения мыслительной деятельности, ее различия превращают специфически мысленное объективное содержание вообще в определенное объективное содержание, знаковую форму вообще — в определенную знаковую форму, вообще связь значения — в строго определенную связь; она конституирует определенность и того, и другого, и третьего, создавая их типовые различия. Значит, чтобы иметь возможность определить мыслительную специфику объективного содержания, формы и связи значения, необходимо выйти за рамки введенной структуры и рассмотреть ее с внешней точки зрения, а именно с точки зрения мыслительной деятельности.
Но даже если бы нам каким-либо способом и удалось определить специфику объективного содержания мысленного знания, специфику его формы и значения формы, то и в этом случае указанная взаимосвязь не могла бы служить действительной клеточкой языкового мышления, так как ее нельзя использовать в восхождении, то есть из нее нельзя вывести посредством восхождения все существующие в настоящее время виды мысленного знания.
Дело в том, что существует целый ряд типов мысленного знания, отличающихся друг от друга типом объективного содержания, — их называют обычно категориями. Различие этих категориальных типов объективного содержания носит качественный характер и не может быть представлено как различие по простоте и сложности структур самого знания. И подобно тому, как ни одно специфически мысленное объективное содержание структурно несводимо к содержанию чувственных знаний и невыводимо из него, так и различные типы специфически мысленного объективного содержания структурно невыводимы друг из друга. Но это означает, в частности, что, какую бы структуру мысленного знания мы ни взяли в качестве исходной, мы не сможем посредством восхождения перейти от нее к структурам знаний другого типа.
Попытку осуществить подобное выведение различных типов знания (категорий) друг из друга предпринял Гегель, а затем как сама эта идея, так и способ выведения, предложенный Гегелем, были заимствованы многими нашими советскими исследователями[98].
Что касается самой идеи построения всего мышления в единой системе, то она, на наш взгляд, является абсолютно правильной. Что же касается способа выведения, предложенного Гегелем, то он не выдерживает критики. Необходимым условием и предпосылкой применения такого способа выведения является утверждение, что объективное содержание мысленных знаний, во-первых, тождественно объективной действительности как таковой и, во-вторых, что эта объективная действительность развивается от одних «сторон», «моментов» и т. д., от одних своих отношений к другим в строгой последовательности, в одном единонаправленном движении. У Гегеля отождествление объективного содержания мысленных знаний с объективной действительностью как таковой, а процесса развития познания — с процессом развития объективной действительности было откровенно идеалистическим принципом, а у советских исследователей оно хотя и выступает «в перевернутом виде», является не чем иным, как скрытой формой идеализма. Объективное содержание мышления не является чем-то целостным и самостоятельным, существующим вне и помимо мышления. Оно может и должно рассматриваться только в системе мышления. И увеличение числа типов сторон, «схватываемых» в познании, переходы от одного типа объективного содержания к другому не являются самодвижением, а есть результат развития мышления, совершающегося по особым специфическим законам. Но даже если бы мы приняли гегелевское отождествление объективного содержания мысленных знаний с самой объективной действительностью, то и в этом случае мы не могли бы найти в ней объективное основание для выведения одних типов знания из других.
Это достаточно убедительно показал Р. О. Гропп: «Материя существует в бесконечном разнообразии своих “определений”, “форм”, “сторон”, “качеств” и т. д. Многие ее “стороны”, “моменты” и т. д. не субординированы в отношении друг друга. Категории “форма” и “содержание” нельзя вывести из категории “причинной связи”. <…>
…Универсум — и в этом все дело — не есть единонаправленный совокупный процесс, как это телеологически конструировал Гегель. Действительность не является процессом, начинающимся с определенного пункта и устремляющимся к высшей цели, процессом, будто бы восходящим от некоей неопределенной первоматерии к абсолютной истине. <…>
Материалистическое мировоззрение не признает всеобщей субординации “определений”, “сторон”, “форм” и т. д. объективной реальности. Идея всеобщей системы субординации в самой объективной действительности предполагает также признание некоего предельно всеобщего “вершиной” целого, чем-то наивысшим, и это противоречит материалистическому взгляду на мир. “Определения”, “стороны” и т. п. действительности не возникают строго последовательно друг из друга, а находятся во всесторонней взаимной зависимости. Познание лишь вычленяет (и исторически, и логически) различные ее содержательные стороны, моменты и фиксирует их в категориях. Материализм не признает и сплошь единонаправленного развития мира. Признание такого развития мира является идеалистическим и недиалектическим» [Гропп, 1959, с. 152–153][99].
Но если объективное содержание мысленных знаний не имеет саморазвития, если типы объективного содержания не развиваются имманентно друг из друга, то основание той последовательности, в соответствии с которой в процессе восхождения мы будем переходить от одних типов знаний к другим, надо искать не в самих этих знаниях, не в объективной природе их содержаний, а в чем-то другом из области мышления. Этим другим опять оказывается не что иное, как мыслительная деятельность.
Деятельность есть сущность мышления. Точнее говоря, мышление и есть деятельность. Знание есть нечто вторичное, есть продукт, который полностью определяется тем, что его производит, то есть мыслительной деятельностью. Реальная связь и зависимость здесь прямо противоположны тому порядку и той последовательности, в которых исследователь рассматривает мысленные знания и мыслительную деятельность, двигаясь от эмпирического материала: на поверхности ему дана только языковая форма; по ней он прежде всего восстанавливает знание, и лишь затем, «отталкиваясь» от структуры знания, он может поставить вопрос о мыслительной деятельности, ее строении и закономерностях. Таким образом, деятельность для исследователя предстает как нечто вторичное и малозаметное. На деле же основой всего и «первым» является деятельность, а знание есть ее продукт, оно вторично.
Как деятельность есть сущность мышления, так и развитие мыслительной деятельности составляет сущность развития всего мышления, и поэтому именно в деятельности, в ее структурах нужно искать действительную «клеточку» языкового мышления (если таковая вообще возможна), а в законах развития мыслительной деятельности — нормы и правила восхождения из этой клеточки. Тогда порядок спецификации структуры
Рис. 25
в ходе восхождения или, другими словами, порядок перехода от знаний с одним типом объективного содержания к знаниям с объективным содержанием другого типа будет определяться законами развития мыслительной деятельности. Если обозначить структуры знания с различным по типу объективным содержанием знаками I, II, III… а различные структуры деятельности мышления, соответствующие этим структурам знания, знаками ∆I, ∆II, ∆III…[100], то соотношение между структурами знания и мыслительной деятельностью в плане закономерностей восхождения можно будет изобразить следующим образом:
Рис. 26
где связи (1) обозначают процессы развития мыслительной деятельности, определяющие порядок рассмотрения различных структур деятельности, а связи (2) — обуславливание структур знания cooтветствующими структурами деятельности. Эта схема должна показать, что порядок рассмотрения структур мысленного знания с различным объективным содержанием не имеет самостоятельного объективного основания. Он полностью определяется законами развития мыслительной деятельности и является лишь внешним, феноменальным проявлением этого развития.
Отсюда вытекает важнейший для нас методологический принцип: чтобы найти правила дальнейшей спецификации структуры (см. рис. 25) (являющейся исходным пунктом исследования языкового мышления), необходимо перейти к исследованию мыслительной деятельности как таковой и законов ее развития.
Этот переход от одного аспекта рассмотрения языкового мышления к другому представляет основную методологическую трудность из тех, с которыми мы сталкиваемся в ходе всего исследования (см. Введение). В то же время без этого перехода дальнейшее исследование языкового мышления методом восхождения невозможно.
Сведение исследования структур мысленных знаний к исследованию мыслительной деятельности ставит перед нами новую задачу: найти понятие, которое могло бы стать исходным при исследовании мышления как деятельности, и, осуществив восхождение из этого понятия, воспроизвести в конкретном знании все возможные виды мыслительной деятельности, существующие в современном развитом мышлении.
Возникает вопрос: как это сделать?
Чтобы найти исходное понятие для восхождения и осуществить из него само восхождение к конкретным проявлениям исследуемого предмета, прежде всего необходимо знать, что, собственно, выводится, то есть нужно иметь достаточно обширное описание различных проявлений этого предмета. В то же время это описание не может быть произвольным, любым, а должно соответствовать задаче восхождения, то есть оно должно быть осуществлено в таких понятиях, которые соответствовали бы клеточке и способу восхождения. Это, в свою очередь, означает, что весь целокупный материал исследуемого предмета должен быть расчленен так, как этого требует предполагаемый способ восхождения.
Кроме того, чтобы осуществить восхождение, нужно знать, в какой последовательности, в каком порядке привлекать к рассмотрению выделенные в абстракциях различные проявления исследуемого целого, как связывать их между собой и организовывать в единое целое, то есть нужно знать также правила перехода от абстрактного к более конкретному. В принятом нами способе восхождения объективным основанием и прообразом для таких правил служат законы развития исследуемого предмета. Это, в свою очередь, означает, что исследуемый предмет должен быть расчленен на такие функциональные области, отделы и участки, которые соответствовали бы этажам и уровням его развития.
В то же время оказывается, что почти все наши понятия о языковом мышлении, выработанные в традиционных логических и психологических исследованиях, не удовлетворяют этим требованиям. Доказательству этого положения будет посвящена следующая глава нашей работы.