Полученный нами результат — положения о том, что значение языкового выражения есть сама соотнесенность субстанциальных элементов языкового выражения с действительностью и что само языковое выражение в соответствии с этим должно быть изображено в виде схемы (см. рис. 19), — определяет характер того расчленения, тот прием анализа, который мы хотим применить при исследовании «языковых выражений», и, соответственно, способ задания «языка» как особого предмета исследования. В отличие от приема разложения на субстанциальные элементы он может быть обозначен как анализ, выделяющий в предмете исследования «материал» и «функции».
Для того чтобы основания этого анализа были достаточно ясными, необходимо предварительно сделать несколько замечаний.
1. Понятие об элементах сложного структурного целого возникает в связи с актами практического разложения тел. Поэтому первоначально элементами сложного целого мы называем то, что может быть каким-либо способом выделено из целого и может существовать вне и помимо него как некая целостная реальность. Несмотря на то что в дальнейшем понятия об элементах того или иного сложного целого, как правило, возникают помимо актов практического разложения этих объектов и независимо от возможностей практического выделения составляющих их частей, тем не менее эти понятия никогда не могут освободиться от своих «родимых пятен» и навсегда сохраняют отпечаток этого первоначального понимания. К тому же это понимание поддерживается и подкрепляется тем, что, вводя понятия об определенных элементах того или иного сложного целого гипотетически, независимо от возможностей практического выделения соответствующих этим элементам «простых» тел, мы всегда стремимся подкрепить свое предположение практическими действиями и получаем действительную уверенность в реальном существовании предположенных элементов только тогда, когда нам удается выделить их практически и воспринять — непосредственно или опосредствованно — как реальные, обособленно существующие целостности. И хотя эти выделенные из сложного целого части уже не являются элементами и, наоборот, элементами мы можем называть части более сложного целого только до тех пор, пока они находятся внутри этого более сложного целого[93], — несмотря на все это, понятие об элементах как по характеру своего возникновения, так и по характеру употребления неразрывно связано с понятием «простого тела», выделенного из рассматриваемого целого, и, можно даже сказать, основывается на этом понятии. Другими словами, понятие о «простом теле», выделенном из сложного целого, определяет понимание элемента, то есть части, находящейся внутри сложного целого.
Обозначая как «простое тело» то, что может быть выделено из сложного целого в виде реально существующего природного тела, то есть определенное субстанциальное образование, мы предполагаем, что и внутри сложного целого, внутри структуры, то есть как элемент, это будет субстанциальное образование.
Обозначая как «простое тело» то, что может быть выделено из сложного целого в виде самостоятельной целостности, мы предполагаем, что и внутри сложного целого, внутри структуры, то есть как элемент, это образование существует как некая относительно самостоятельная целостность.
Таким образом, под элементом мы понимаем, прежде всего, мысленно выделяемое в сложном целом, относительно обособленное и самостоятельное субстанциальное образование.
2. Чтобы исследовать и воспроизвести в мысли структуру сложного целого, недостаточно только выделить и как-то обозначить его относительно самостоятельные субстанциальные части — элементы; надо выделить и исследовать, во-первых, свойства всех входящих в структуру элементов, во-вторых, связи между элементами.
Хотя почти все реальные образования состоят из ряда более мелких составляющих и поэтому должны изображаться как сложные, имеющие структуру объекты, тем не менее, рассматривая их как элементы какого-либо сложного целого, мы предполагаем, что они не имеют внутреннего строения. Иначе говоря, принимая какие-то образования за элементы, мы тем самым отвлекаемся от их внутреннего строения, предполагаем их «простыми» и далее неразложимыми. А отсюда следует, что анализ внутреннего строения элементов какой-либо структуры при анализе этой структуры исключается, отпадает. Остается задача выяснить «внешние свойства» элементов. И здесь, прежде всего, приходится различить два типа свойств: «свойства-атрибуты» и «свойства-функции».
3. Атрибуты — это свойства, принадлежащие рассматриваемому элементу независимо от его места и роли в целом. Атрибуты элемента присущи ему как самостоятельному, «замкнутому в себе» целому и сохраняются независимо от того, как мы это образование рассматриваем: само по себе, изолированно от других, как обособленное тело — или как элемент, как часть более сложного целого, находящуюся в связи с другими элементами, с другими частями этого целого.
Свойства-атрибуты есть внешнее проявление внутреннего строения элемента.
Свойства-функции, наоборот, не присущи этому образованию, взятому самостоятельно, изолированно от других. Функции есть определенное отношение рассматриваемого субстанциального образования к другим, вместе с которыми оно составляет более сложное целое. Иначе говоря, функции есть свойства данной части целого, возникающие за счет ее связей с другими частями целого.
Понятие свойств-функций есть не что иное, как особый способ рассмотрения связи. Говоря о функциях какого-либо элемента сложного целого, мы фактически говорим о связях, в которых находится этот элемент. Выделение отдельного элемента структуры предполагает разрыв связей, в которых он существует как элемент, и, следовательно, уничтожение его функций, ибо функции не присущи ему как самостоятельному изолированному телу. По существу, мы даже не имеем права рассматривать функции как свойства элементов, так как они являются связями. И тем не менее мы всегда рассматриваем функции как свойства элементов, и даже более того, мы говорим о функциях как о свойствах, присущих тем или иным исследуемым образованиям не только внутри сложного целого, то есть как элементам, но и тогда, когда они выделены из структуры сложного целого и рассматриваются изолированно от этой структуры. Это происходит потому, что, выделяя элементы структуры в мысли, мысленно разрывая связи структуры с тем, чтобы исследовать ее отдельные элементы, мы хотим исследовать их именно как элементы, а не как «простые тела», как части более сложного целого, а не как изолированные самостоятельные объекты. Мы хотим сохранить и сохраняем таким способом связи элементов. И наоборот, задача исследовать элементы, мысленно выделенные из сложного целого, именно как элементы каких-то структур решается благодаря тому, что, выделяя мысленно какой-либо элемент структуры, мысленно разрывая связи структуры, мы рассматриваем функции не как обозначения связей, в которых существует элемент внутри более сложного целого, а как свойства элементов самих по себе, и тем самым сохраняем связи, разрывая структуру.
Таким образом, введение наряду со «свойствами-атрибутами» «свойств-функций», по существу, оказывается приемом, посредством которого мы рассматриваем связи целого, имея перед собой лишь одну составную часть этого целого, — оказывается способом изолировать часть, вырвать ее из связи с другими частями целого, в то же время сохраняя эти связи для исследования.
После этих методологических замечаний мы можем вернуться к вопросу о разложении языкового мышления на материал и функции.
Приступая к исследованию какого-либо сложного структурного объекта и подходя к нему со стороны одного из субстанциальных элементов, мы можем выделить в этом объекте две различные стороны, два момента: функцию и «материал». Понятие «материала» в этом употреблении соотносительно с понятием функции. Выделив в рассматриваемом объекте функцию, мы получаем в остатке материал. Так как всякий субстанциальный элемент сложного целого может находиться в многоразличных отношениях с другими элементами, то материал выделенного объекта, остающийся после выделения одной какой-либо его функции, представляет собой какую-либо субстанцию с ее свойствами-атрибутами, несущую на себе ряд других функций. Часто этот материал сам может рассматриваться как самостоятельный объект, идеальный или реальный, существовавший именно в такой форме раньше или даже существующий сейчас. Он может быть вторично подвергнут тому же анализу и, в свою очередь, разложен на функцию и материал. Последовательное применение этого приема позволяет постепенно выделить, абстрагировать различные функции исследуемого объекта и рассмотреть их по отдельности или в определенных комбинациях (см. § 27, п. 1). В конечном пункте расчленения исследователь получает «чистую» субстанцию анализируемого объекта с его свойствами-атрибутами и ряд свойств-функций, которые несет на себе эта субстанция в связи с другими процессами и явлениями.
Разложенное таким образом «языковое мышление» выступает перед нами как совокупность строго фиксированных групп звуков, движений, письменных изображений (чистая субстанция), несущих на себе ряд функций. Из всей массы весьма разнообразных функций языкового мышления, выделенных различными исследователями, мы (в соответствии с общими задачами нашего исследования и на основании соображений, изложенных в примечании к § 13) берем две, на наш взгляд, основные и достаточно общие функции: функцию «отражения» и коммуникативную функцию. Представленное в таком виде языковое мышление мы будем называть языком, взятым в функции мышления, или просто языком. Итак, язык есть совокупность[94] строго фиксированных звуков, движений, письменных изображений, вообще — любых субстанциальных элементов, которые несут на себе две функции: коммуникативную и отражения.
Заметим, что только такой подход к изучению языка вообще и каждой его единички — языкового выражения, знака, — то есть расчленение их на материал и функции, позволяет рассмотреть значение как действительный ингредиент языкового выражения, как его сторону или «момент структуры».
К языку, в соответствии с вышеприведенным определением, надо будет отнести, наряду со словами обычного разговорного языка, математические символы и формулы, химические формулы, формулы логики и политэкономии, графики и т. п. К языку надо будет отнести также геометрические фигуры, изображения треугольников, пирамид и т. п.[95] Даже реальные предметы (например, зерна проса или раковины) в определенной связи могут быть и становятся языковыми выражениями.
Под знаком языка в этой связи мы будем понимать вообще всякое движение, звук, письменное изображение (и даже реальный объект), имеющие какую-либо самостоятельную коммуникативно-отражательную функцию, неразложимую на более мелкие составляющие части, имеющие эту функцию. Мы будем называть такой знак «словом», даже если это обозначение элемента в структурной формуле химии. При этом для нас будет совершенно безразлично, где и как функционирует этот знак — сам по себе, самостоятельно, вне связи с другими знаками или в связи с другими, внутри сложного знакового комплекса. Для обозначения последнего, то есть для обозначения комбинации знаков, имеющей особую коммуникативно-отражательную функцию, несводимую к функциям составляющих ее знаков, мы будем по-прежнему употреблять термин «языковое выражение». В частном случае языковое выражение может состоять из одного знака.
Против приведенного определения языка может быть выдвинуто возражение, что-де не всякое проявление — по общему признанию, безусловно языковое — может быть изображено в виде материала, несущего на себе функции отражения и коммуникации. Например, молитва или приказание, по-видимому, не содержат отражения действительности, а внутренняя речь — коммуникации. Однако эти во многом правильные соображения о природе ряда знаковых проявлений могут быть выдвинуты в качестве возражений приведенному определению только в связи с одной молчаливо принятой предпосылкой, а именно, что первое, исходное определение предмета внутри теоретической системы должно соответствовать всем без исключения явлениям этого предмета. Но эта посылка не соответствует действительному положению дел. Внутри теоретической системы исходное определение предмета не должно и не может соответствовать всем — простым и сложным, развитым и неразвитым — явлениям определяемого предмета. Так, к примеру, К. Маркс, определяя товар как единство потребительной стоимости и стоимости, показывает затем, что в развитом буржуазном обществе товаром может быть и то, что не имеет стоимости. Даже такой, казалось бы, товар из товаров, как деньги, в своей бумажной форме фактически не имеет стоимости; он является лишь чисто формальным заместителем, знаком ее. Несмотря на это, определение товара, данное К. Марксом, действительно охватывает весь предмет, все входящие в него явления, потому что их точные определения выводятся из исходного внутри теоретической системы «Капитала». Значит, первое определение предмета внутри теоретической системы не должно непосредственно соответствовать всем явлениям предмета, но оно должно составлять основание, из которого можно вывести определения для всех них. Приведенное выше определение языка, как мы убеждены, удовлетворяет этому принципу. Молитва, приказание, внутренняя речь — все это действительно языковые явления, но явления, относящиеся к развитой, дифференцированной его форме, и их определения нужно еще теоретически вывести из исходного. Другими словами, нужно теоретически рассмотреть развертывание языковых форм и на этом пути вывести указанные языковые проявления как развитие или модификации исходных функций отражения и коммуникации[96].
В связи с определением понятий языка целесообразно определить здесь и понятие речи. Иногда последний термин употребляется как синоним языка, в других случаях — как обозначение способности производить членораздельные звуки или самой этой деятельности; в ряде случаев этим термином обозначают деятельность, включающую в себя весь комплекс процессов говорения, отражения, экспрессивного выражения, писания и т. п., чаще же — сторону этой деятельности, заключающуюся в установлении связи общения. Мы будем употреблять термин «речь» в предпоследнем смысле, то есть для обозначения самого реального явления, деятельности, включающей в себя весь комплекс процессов говорения, писания, общения, отражения, экспрессивного выражения и т. п. Соответственно, мы будем говорить о речевых выражениях, обозначая этим термином сложные речевые единицы, состоящие из более мелких осмысленных единиц и имеющие в то же время особый смысл как целое. Речевые выражения есть реальные объекты, подлежащие исследованию в различных аспектах: со стороны деятельности создания субстанциальных элементов речи, со стороны процессов отражения и общения, в плане эмоциональной окрашенности и побудительных причин речи и т. п. Языковое выражение с этой точки зрения есть абстракция, односторонне изображающая речевое выражение, есть абстрактно выделенный предмет, подлежащий исследованию только в аспекте процессов коммуникации и отражения.
Называя отражение функциональным свойством языка, мы тем самым подчеркиваем, что это свойство не присуще субстанции языка как таковой, то есть движениям, звукам и письменным изображениям, а возникает у них только в отношении к каким-то другим явлениям, только в определенной связи. Но это означает, что, имея своей задачей исследовать какую-либо функцию языка, мы не сможем ограничиться изображением его в виде субстанции с определенными свойствами-функциями, а должны будем представить его в виде более сложного структурного целого, в виде взаимосвязи, одним из элементов которой является субстанция языка.
Когда в исходном пункте нам дано структурное целое и мы должны перейти к исследованию отдельного его элемента, но к такому исследованию, при котором этот элемент рассматривается не как простое изолированное тело, а именно как элемент целого, — понятие о функциональном свойстве этого элемента выступает как способ изолировать часть целого, вырвать ее из связи с другими частями целого, сохраняя [при этом] знание об этих связях. Наоборот, чтобы исследовать и понять какую-либо функцию, фиксированную первоначально в форме свойства выделенного предмета исследования, мы должны перейти от этого предмета к другому предмету, к взаимосвязи, элементом которого является субстанция первого предмета. И только так может быть понята какая-либо функция. Иначе говоря: исследовать определенную функцию какого-либо предмета — значит исследовать определенные связи, в которых субстанция этого предмета существует внутри какого-то структурного целого. Анализ отношений, внешних для первого предмета, оказывается в то же время анализом внутренних связей какого-то более сложного структурного целого и только в этой последней форме может быть осуществлен.
Но такой вывод заставляет нас, по существу, менять как предмет, так и способ исследования, если мы начинаем его с выделения «языка» как такового. Целое, которое мы можем выделить первоначально в качестве самостоятельного предмета исследования, — язык, рассматриваемый как субстанция с определенными свойствами, — при попытке исследования законов его функционирования и развития оказывается [в действительности не целым, а] лишь как бы элементом более сложного, «структурного» целого и должно исследоваться именно как элемент. Действительным же целостным предметом исследования оказывается это более сложное целое, его структура. Таким образом, чтобы исследовать функцию отражения языка — а без ее исследования нельзя исследовать и язык как таковой, — мы должны исследовать те связи, в которых существует субстанция языка и которые превращают ее в форму отражения. Это будет переход от собственно языка к другому, новому структурному предмету исследования, к взаимосвязи или структуре языкового мышления.
В то же время это будет тот же самый объект, который мы выделили и собирались исследовать первоначально, тот же язык, только раньше мы рассматривали его как субстанцию, несущую на себе определенные функции-свойства, а теперь будем рассматривать как взаимосвязь, как структуру, но это будет тот же самый объект. Такой переход в исследовании будет одновременно и отходом от изучения языка как такового, как фиксированной совокупности субстанциальных элементов с определенными свойствами-функциями, и углублением в изучении языка как реального явления[97].
В свете этих положений мы можем еще раз вернуться к вопросу об отношении языкового мышления и языка друг к другу. И наш заключительный вывод, на первый взгляд, может показаться парадоксальным не только с точки зрения традиционных понятий, но даже и с точки зрения наших собственных исходных соображений. Но только на первый взгляд. На деле же он является закономерным результатом исходных соображений и всего проделанного рассуждения.
Единственным реально существующим целостным объектом рассмотрения является речь (в определенном выше смысле). С точки зрения задачи эмпирического исследования мышления единственно возможным предметом является языковое мышление. «Язык» и «языковое мышление» — это разные названия для одного и того же целого, рассматриваемого именно как целое, но только с разных сторон, с разных ограниченных точек зрения, в связи с различными задачами исследования. Понятие языка возникает не в результате выделения какой-то части из языкового мышления, а в результате абстракции при рассмотрении этого целого в определенном ракурсе. С этой точки зрения понятия языка и языкового мышления являются абсолютно равноправными: и то и другое есть абстракции, складывающиеся при рассмотрении исследуемого целого в различных ракурсах. Однако в плане нашей исходной задачи — в плане вычленения и исследования мышления как такового — «языковое мышление» является более удобным предметом рассмотрения.
В этой связи надо заметить, что понятия «язык» и «языковое мышление» могут употребляться и употребляются нами в двух различных смыслах: во-первых, язык может рассматриваться как самостоятельный предмет, как сложное целое, состоящее из субстанции с двумя свойствами-функциями — отражения и коммуникации; тогда языковое мышление выступает как сторона языка, как его функция. Во-вторых, языковое мышление рассматривается как самостоятельный предмет, как сложная взаимосвязь двух элементов — действительности и субстанции знаков; тогда субстанция языка выступает как элемент этой взаимосвязи, а сам язык — как определенный момент, как сторона языкового мышления. В зависимости от того, что является предметом нашего исследования: язык как таковой или взаимосвязь языкового мышления, мы употребляем понятия языка и языкового мышления в том или ином смысле.