«Да вы теперь сто лет жить будете!» – говорили Гарольду Ллойду зрители, глядя, как он взбирается на небоскреб. Десять раз чуть не сорвался, повис на стрелках башенных часов… Ну, если не говорили, то уж точно думали. И действительно, как в воду глядели. Правда, сто лет прожил не сам Гарольд Ллойд, а продюсер фильма Хэл Роуч. Первый свой фильм Хэл Роуч сделал в 1914-м, а последний – в 1990-м.

Оригинальное название Safety Last! переводится как «Безопасность в последнюю очередь». Но я привык и больше люблю другой вариант названия, он звучит ироничней. Партнершей Гарольда Ллойда здесь была Дэвис Милдред, его законная супруга. А в этом фильме она играет его невесту.

Ночью мне опять приснился кинотеатр, в котором я работал в юности. Будто бы там все ложи и кресла обили красным бархатом и все ходят строгие, ждут какого-то важного гостя. А я забыл, кто должен к нам приехать. Хожу, спрашиваю, а мне никто не отвечает.

Меня разбудил звонок. Я дотянулся до телефона.

– Здравствуйте, – приятный женский голос назвал мое имя и фамилию, я спросонья подумал, что мне звонят из этого салона «Калипсо», голос похож показался. – Сегодня подходит ваш срок.

– В каком смысле?

– В смысле аренды.

– А нельзя немного отложить?

– Мы ведь уже откладывали, – мягко укорил меня голос.

Я вспомнил, что, когда оформлял договор аренды – как раз шел дождь с порывистым ветром, выворачивало наизнанку зонты у прохожих, – так вот, помимо владельца помещения, грузного старика, похожего на К. У. Черненко, я видел там еще и молодую даму. Наверное, это она сейчас говорила со мной таким мягким контральто. Я ее представил себе, как она сидит, положив ногу на ногу, и разговаривает, накручивая телефонный провод на красивый пальчик и разматывая его. И как только я это увидел, звук выключился, осталось одно изображение. Словом, я отвлекся.

– Извините, что вы сказали?

– Мы уже продлевали вам срок…

– Ах да, верно, верно. – «Когда это “мы уже продлевали”?» – думаю. Главное – соглашаться.

– Значит, сегодня?

– Хорошо, хорошо, значит, сегодня.

Всегда можно что-нибудь наплести, мало кто платит аренду в срок, владелец относится к этому с пониманием.

Выходя из дому, снова увидел тех двух кривоногих старичков-близнецов в одинаковых куртках. Сегодня на них были одинаковые зимние шапки, ондатровые, блестели на солнце.

А у меня с утра был урок английского с мальчиком восьмиклассником. Бабушка у него всегда пьяная. А мальчик все время молчит. Бабушка сердится и кричит на него, что он тупой, даже повторить не может. Мальчик сегодня взял со стола кружку и кинул в бабушку. Кружка пролетела в сантиметре от моего уха и разбилась об стену. Я вспоминал, были у меня уроки хуже или нет? Да, были, вспомнил. Бабушка убирает осколки, и я уговариваю ее уйти на кухню, не отвлекать нас. Бабушка соглашается. Видимо, на кухне она держит выпивку. Потом бабушка снова приходит к нам, разрумянившаяся, ей снова хочется участвовать в воспитании внука, но урок уже кончается. Забираю деньги. Прихожая тесная и запах перегара отчетливый.

На обратном пути я ехал в автобусе по мосту. По обе стороны бухта распахнулась, синея. На одном краю виднелись бодрые трубы ТЭЦ, на другом – ничего, ну, то есть морской вокзал, как обычно. Вид красивый. Я был готов улыбнуться, но тут в кармане задрожал телефон. Опять неугомонная Ирина Б.

Выйдя из автобуса, я прошел сначала мимо казарменных, величественно хмурых кирпичных корпусов своего бывшего университета, потом мимо клуба милиции. Вспомнил, как мы с Вовой забирали отсюда стулья, вспомнил Иванова. Вот удивительный человек, где-то он теперь? С такой физиономией ему бы подошла роль энергичного недотепы в немом фильме. Эдакий инспектор-разиня.

Я порой пытаюсь представить свою жизнь как череду комических недоразумений в стиле немого кино. Я вспомнил старика, который ловил меня среди развалин, и того старика, что накинулся на меня посреди улицы. Это смотрелось неплохо. Потом вспомнил, как однажды, тоже в юности, я зашел со своей девушкой в небольшой магазин. Она хотела пирожных. А я ее боготворил и готов был купить для нее все пирожные в мире. Она была мой идеал. А в этом магазине продавали все подряд, в том числе и селедку в больших плоских банках. И вот полная продавщица в затертом халате попросила меня, чтобы я открыл банку (у нее, у продавщицы, палец, что ли, поранен был, замотан бинтом, она не могла взвесить покупателю, стоявшему перед нами, эту селедку). Продавщица дала мне открывашку с деревянной ручкой. Открывашка пошла у меня вкривь и вкось, рвала жесть, съехала к центру банки, и продавщица досадливо взялась открывать сама. А моя девушка окаменела лицом и шла рядом со мной, молча. А я метался сердцем, не зная, что сказать в свое оправдание. Мы собирались в кино, и я напомнил ей об этом. А она мне ответила – не помню, что-то резкое. И представляете – самое смешное, – я заплакал. Да, мне было уже семнадцать лет, но я был тогда еще слабый и очень ее любил и боялся, что она меня бросит из-за этой дурацкой банки с селедкой. Ну разве не глупо? Я, конечно, не плакал в голос, просто слезы стояли у меня в глазах, и, увидев их, моя девушка сказала: «Поплачь, поплачь! Меньше поссышь!» Помню, мой друг Лева тоже плакал и трясся от беззвучного хохота, когда я рассказал ему эту историю. Видите, я теперь могу это все преспокойно рассказывать. Как эпизод в сюжете.

Да, я забыл сказать, что именно ради нее, ради этой девушки, я тогда в кинотеатре не разжал кулак, не дал девчонкам-киномеханикам примерять кольца, это было ее кольцо.

Комедии вокруг!

Развеселившись, проходя мимо магазина «Изумруд» на Семеновской, я вспомнил историю про топаз. Пошла такая масть воспоминаний! Однажды мама сказала, что у нее сохранились некоторые драгоценности моей бабушки по отцовской линии. А мне было двадцать два, и я нуждался в деньгах. Мама не без трепета передала мне семейную реликвию: топаз в серебряной огранке. При этом мне с благородной скромностью было поведано семейное предание о том, что моя прапрабабка жила в Шотландии и была фрейлиной королевы Марии Стюарт. Я шел в скупку, чувствуя себя аристократом и грустя о былом величии моих благородных предков. Суетный мир простолюдинов кривлялся вокруг. Безумие сверкнуло через лупу ювелира, вставленную в расширенный глаз. Он, должно быть, подумал, что не зря просидел тридцать лет в этой тесной каморке при ювелирном магазине, принимая от граждан на вес всякий драгоценный хлам. Потому что пришел этот день, когда к нему явился скромный молодой человек и предложил оценить всемирно известный, покрывший себя мрачной славой преступлений роковой камень, принадлежавший когда-то самому…!

– Это топаз, – сказал я сдержанно.

Черты ювелира исказились.

– Не совсем, – ответил он.

– А что?

– Скорее всего, это ручка от сахарницы со вставленной в нее стекляшкой.

Я был обескуражен и ликовал одновременно. Какая глупая ситуация! Какая история для немого кино моей жизни! Подобные глупости окружали меня щедро, как бы подмигивая, убеждали меня, что все вокруг немного не всерьез и не стоит принимать слишком близко к сердцу.

Во время сеанса у меня то и дело звонил телефон. Я выключил звук. Телефон гудел и вибрировал в кармане. Я сбрасывал звонки. Звонила Ирина Б.

Фильм понравился, я был доволен. Как будто переживал успех вместе с Гарольдом Ллойдом. Наш тапёр сорвал аплодисменты, кланялся, поправлял бабочку. Уходя последним, он пожал мне руку. По своему обыкновению, молча глядя в глаза и кивая благородной головой. Я расставил стулья ровными рядами, погасил свет.

Беспокойство с утра одолевало меня.

Утром я увидел у ювелирного магазина полицейскую машину с включенной мигалкой. Вход в магазин был огорожен желтой лентой.

Я, конечно, усмехнулся. Вспомнил своего друга, безумного прапорщика Вову. Но потом круто повернул и вошел в аптеку. Знакомой аптекарши не было. Вместо нее за прилавком стояла другая девушка. Я купил аспирин и вышел.

Когда я шел уже вечером на сеанс, полицейской машины не было, но желтая лента еще оставалась. Во время фильма я обо всем забыл, а теперь опять почувствовал беспокойство. Захотелось курить. Я обычно не курю тут, в зале. Но на это раз решил сделать исключение. Открою окна и проветрю. Достал сигареты, но понял, что у меня нет зажигалки. Вынул все из карманов, положил на столик телефон, бумажник, пачку сигарет, полупустую упаковку леденцов от кашля. Зажигалки нигде не было, и тогда я вспомнил о сумочке Греты Гарбо. Там была эта славная дамская зажигалочка в виде пистолета. Я достал сумочку, вынул из нее зажигалку. Тут опять зазвонил телефон. Мне было не до настойчивой Ирины Б., и я опять сбросил звонок. Сидел в темном зале с незажженной сигаретой в руке. По стенам белели портреты кинозвезд. Мне всегда уютно здесь. Чувствовал себя в безопасности.

Тут послышался какой-то шум или даже шепот. Я повернул голову и увидел, что портрет Греты Гарбо потеплел, налился слабым светом изнутри, сообщив живой блеск ее глазам и оживив полуулыбку. Грета улыбалась мне вполне отчетливо, как живая.

«Вот оно… теперь уже точно началось», – замер я. Свет наливался. Хотелось закрыть глаза, но я не мог оторваться от этого взгляда и улыбки, становящихся все ярче и материальнее. Наконец сама бумага не выдержала этого напора жизни и треснула посередине, разошлась! В образовавшейся дыре показалась голова прапорщика Иванова. Того самого Вовиного приятеля, который отдал мне тогда стулья и мечтал пойти в оперативники. Он был абсолютно счастлив и светил мне в лицо фонариком. Я перестал его видеть и услышал только радостный голос: «Так это ты ювелирный бомбанул?» Иванов спросил так ласково, как будто не мог еще поверить до конца и был страшно мне благодарен. «Мое первое дело, понимаешь, – говорил он, выбираясь из рамы портрета. – Они никто не додумались. А я додумался. Сам! Приехал вечером и проверил еще раз. И вот – ты!» Он наконец убрал фонарь. Я не мог ничего сказать, и он нежно любовался моей растерянностью. Тут на столике опять закрутился, вибрируя, мой телефон. Иванов напустил на себя важность: «Не трогать!» – приказал он и, осторожно взяв трубку, нажал кнопку приема вызова. В трубке тут же бодро затарахтел голос Ирины Б.: «Ну что ты там все прячешься? А? Как же наше ограбление?» Иванов, сияя, воздел руку с телефоном вверх, как человек, получивший откровение свыше. А я сидел раскрыв рот. И вот тут мне действительно явилась Грета Гарбо! Как будто мы с ней сидим вот сейчас рядом в кинозале и смотрим на всю эту сцену со стороны, как бы происходящую на экране. «Замечательный кадр!» – шепнула мне она. Я увидел у себя в руке сигарету и вспомнил, что хотел курить. Взял со стола зажигалку. Иванов успел тревожно глянуть на дамский браунинг у меня в руке, прежде чем грохнул выстрел.

Стул, на котором я сидел, опрокинулся. Я лежал на полу. Иванов склонился надо мной, все еще держа в руке дымящийся табельный ПМ.

«Дурак, это зажигалка», – хотел сказать я.

«Великолепно, – шепнула Грета, – настоящее кино!»

«Но это не мое…» – хотел ответить я и не услышал своего голоса. После грохота все плыло без звука. Иванов тоже что-то говорил, тараща круглые глаза.

– Эй, да просыпайся же ты, очнись! – уже тормошили меня две сестрички-киномеханики.

Я очнулся и больше уже не думал – почти как в детстве.