Призрак. 1916-й. Режиссер Луи Фейад. В главной роли Жанна Рок, больше известная под псевдонимом Мюзидора. В знаменитом варьете «Фоли-Бержер» Луи Фейад и продюсер Леон Гомон искали актрису на роль Девы Марии (хорошее выбрали место для поисков). Нашли, но ввиду изменившихся обстоятельств сыграть ей пришлось не Деву Марию, а роковую женщину-вамп. Этот фильм – Le Spectre – один из эпизодов знаменитого сериала о вампирах. Первопроходцы жанра.

В последний момент пришлось по техническим причинам заменить этот фильм на другой. Он, конечно, не из этой категории, не из классики немого кино, но тоже без слов. «Иллюзионист» Йоса Стеллинга.

Буддист говорит мне как-то:

– Ребята хотят здесь Рериха повесить. Ничего, если мы потесним эту вашу кинозвезду или ту, какую скажете. Мне-то все равно, а мои обижаются, говорят, почему из наших никто не висит, помещение же общее? Мне все равно. Я могу не обращать внимания на такие вещи. А новички настаивают. Я тоже завишу от сборов.

– Пожалуйста, – говорю, – конечно. Мы потеснимся.

– Спасибо за понимание. Как вообще бизнес? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

Он вздыхает. Кивает.

– Бизнес – это не у нас, а у арендодателей. Мы просветители. А они паразиты… У вас нет по буддизму какого-нибудь старого фильма?

– Нет… – развожу руками.

– Жалко. А то бы я к вам свою группу пригнал. В целях просвещения. А вы бы там, может, кого из своих на меня сориентировали. Мы же тут сообщающиеся сосуды.

– Да, – киваю.

– Мне коммесрант недавно жаловался на ваши портреты.

Буддист называет лидера сетевых маркетологов «коммесрантом».

– Я бы тоже тут мог диаграммы повесить свои. Это он мне говорит так. Диаграммы повесить. А я думаю, тебя самого пора повесить. Вместо диаграммы, чтобы другим неповадно было. Сколько людей через этот сетевой маркетинг свихнулись или по миру пошли. У меня тетка двоюродная сначала на гербалайф запала, потом на вижен. Разорилась, квартиру продала. Я, плачет, все рассчитала, все рассчитала, как это могло получиться? А я ей говорю: «Опора на сознание рождает неведенье».

Я киваю. Из вежливости спрашиваю: «А неведенье?»

– Неведенье – это открытая дверь на пути к истине, – отвечает он с улыбкой и, переводя в шутку, продолжает: – Вот я не ведаю, откуда у нас этот строительный мусор, какие-то осколки кирпичей, цемент…

– Я не замечал, – говорю.

– Я опасаюсь, что они тут ремонт затеют. У нас простой, во-первых, будет, а во-вторых, после ремонта они аренду еще повысят нам раза в полтора… вот это будет фокус.

Он идет по залу, разминаясь, бывший учитель физкультуры. Попал в физруки из большого спорта, после травмы; занялся йогой, а дальше пошло вплоть до буддизма. Занятие в своей группе начинает с физической разминки, при этом энергично по-тренерски хлопает в ладоши: «Пошли, пошли, по кругу, быстрее!»

«Я считаю, кто норму ГТО сдать не может, тому не место в буддизме, – говорит он. – В здоровом теле просветленный дух, правильно?»

– Слушайте, по-моему, этот буддист – шарлатан? – говорит мне коммерсант, специалист по сетевому маркетингу. – Я его спрашиваю: «Вы когда-нибудь в сангхе были?» А он мне говорит: «А где это?» Вы понимаете?

– Нет.

– Сангха – это монашеская община в буддизме. Заговорил с ним про парамиты, а он только глазами хлопает: «При чем здесь пирамиды?» Видно, что ничего не понимает.

– Может, не все дело в терминах?

– В терминах ничего нет, – машет он рукой, – это лишь тени смыслов. Но они указывают путь, то есть méthodos по-гречески, метод. Смысл в достижении, которого нет без пути, без метода, который невозможен без терминов. Веревка не есть цель для альпиниста, это всего лишь средство достижения вершины, но без нее не обойтись.

– А вы откуда так хорошо знаете? – спрашиваю.

– Ну, не всю жизнь я втюхивал людям эти порошки. У меня диплом по религиоведению. Я знаю, что всякая религия – это опиум для народа и ничем не лучше моих порошков. То есть лучше, в том смысле, что удобнее, ничего тебе ни закупать, ни распространять не надо, знай себе болтай. И я ничего против этого, в принципе, не имею. Но ведь и болтать нужно с толком. Знать предмет надо.

– Ну, он же им не теорию религии преподает, а… что он там, просветление, нирвану.

– Практика без теории – абсурд.

– Не всегда. Наша вселенная старше, чем ее теоретическая модель.

– Это еще вопрос. Теория может быть заложена в природе вещей, реализующих ее на практике.

– В мире вообще такая путаница, – сказал я просто, чтобы как-то ответить.

– Путаница не в мире, – рассердился он. – Это люди вечно путают все… любовь с сексом, религию с Богом, не понимая, что это вещи чуть ли не противоположные, враждебные друг другу…

Я кивнул. Я всегда соглашаюсь, когда мне все равно.

– Я к вам, вообще-то, по делу, – переменил он тему. – Откуда у нас столько пыли? Каждый раз вдоль стены цементная пыль. Вы не знаете?

– Я не замечал, – говорю.

– Сверху, что ли, сыплется? Вы не знаете, кто там над нами?

– Будда? – пошутил я.

Он криво улыбнулся и ушел в класс.

Свои занятия он любит вести жестко, начинать с чеканных афоризмов: «Деньги – это шестое чувство, которое позволяет вам обладать остальными пятью. А сейчас я расскажу вам, как их заработать».

Он и сейчас начал с него же, слышно было. А одна ухоженная дама подняла руку и спросила его: «А если у меня уже есть деньги и я хочу их надежно вложить, что вы мне посоветуете?» – «В инвестиционный бизнес людей приводит то же нездоровое влечение, которое превращает женщину в проститутку: желание избежать любой серьезной работы и вести групповую деятельность, не требующую особого интеллекта; это лучший способ заработка для тех, кто не способен ни к чему другому», – отчеканил он сурово. Дама покраснела, поднялась и демонстративно вышла из зала.

Я прикинулся, что просто так стою и курю на площадке.

– Идиот, – сказала она.

Я раскрыл рот от изумления.

– Да не вы, а он, – пояснила дама.

– Это вы… – сказал я.

– Я идиотка?!

– Нет, это вы, вы забыли сумочку у меня на киносеансе!

– Какой еще киносеанс? Господи! Здесь все ненормальные? – Она застучала каблучками вниз по лестнице.

Я еще раз осмотрел сумочку и нашел во внутреннем кармашке, в его прохладном атласном углублении, сложенный вчетверо листок багажной квитанции, написанной через копирку, почерком человека, который встает на работу в шесть утра и пишет в день до сотни и больше таких квитанций. Я изучал служебные отметки – «ООО Транссиб», «Почта России», «два места багажа»… какие-то цифры… Но никак не мог разобрать фамилию получателя.

Я подумал, что человек, который писал это, вполне сможет разобрать свой почерк, и поехал по адресу, указанному на квитанции, на улицу Верхне-Портовую.

Приехал.

– Здравствуйте, – говорю, – я по поводу багажа.

– Понятно, сейчас… Лада 2172? – говорят.

– Жигули?

– Нет, не подходит… Э-э, так, начинка для конфет?

– Суфле? – говорю.

– Суфле подходит! – Пауза. – Вы получать?

– Нет. Я спросить.

– Ага…

– Вот квитанция… – Я объяснил ему, сказал, что так, мол, и так, женщина потеряла сумочку, а в ней вот квитанция, хочу отдать хозяйке вещь. Он посмотрел на меня мельком, как на человека, который решил бороться за экологию или собирать подписи в поддержку чего-либо, словом, как на человека, которому нечего делать в России и в собственной жизни.

– Это не в мою смену было, – сказал он, глянув на листок издалека. – Маркер мой отдай, – крикнул парню, вошедшему в ворота склада. – Дайте-ка… – Он снова посмотрел и говорит: – «Лада-Приора» подходит. Луча… Лучи… Лучилина, что ли?.. Это мой сменщик писал, он завтра будет, спросите у него лучше… Так, актриса немого кино…

Это я услышал, уже стоя к нему спиной, выходя в ворота.

– Сколько букв?

– Пять, третья «р», потому что «прапорщик» по вертикали, последняя «о».

– Грета Гарбо, – ответил я не оборачиваясь, как в ковбойских фильмах, когда стреляют со спины, и зашагал уверенный, прямо ногой в лужу перед воротами.

– Мимо, – крикнул он, – потому что тут первая «п», потому что «Приора» рядом по вертикали.

«Кто же это?» – подумал я. Не может быть, чтобы я не знал актрису, которую загадывают в кроссворде желтого журнальчика.

Приехал на другой день. Склад закрыт. Я пошел погулять по перрону, смотрел на почтовый вагон с открытыми дверями и решеточками по низу окон, очень пыльных. Чирикали воробьи. Думал: «Вот – пыль дальних странствий».

– Лучинина. Чего тут непонятного? – сказал новый кладовщик.

У него было рыжее от веснушек, испитое лицо и голубые глаза. «Вот это находка! – подумал я. – Идеальная фактура для злодеев второго плана».

– А у вас есть ее адрес?

– Вот же ее телефон, – он указал пальцем в квитанции. – «Грузополучатель» же написано.

– А я думал, что грузополучатель – это вы.

– Я – это склад, – сказал он, – мы относимся к перевозчику.

Я кивнул. Снова вернулся на перрон. Набрал номер. Двери почтового вагона уже были закрыты и опломбированы, блестела новенькая проволока. Вот она полетит скоро через всю Россию…

«Абонент в настоящее время недоступен».

«Ты сделал все что мог», – сказал я себе. Я чувствовал желание расстаться наконец с этой сумкой и одновременно нежелание продолжать поиски владелицы. Эта двойственность раздражала. Сумка – коснись я ее взглядом или только воспоминанием – тут же запускала мои мысли по навязчивому бесконечному кругу.

– А вы не помните, как она выглядела? – спрашиваю я у злодея второго плана.

– Прекрасно помню, среднего роста, блондинка, волосы мелко завитые, зовут Лариса Валерьевна, живет вон в том доме, улица Посьетская, 21А, квартира 12, вход со двора.

И смотрит на меня с усмешкой. Идеальный злодей.

– Я вещи помогал ей доставить, здесь рядом, не проблема, да и перерыв был.

– Это не она, – говорю я.

Тут уже он удивляется и спрашивает:

– В каком смысле?

А я не знаю, как ему объяснить.

Ларису-то эту я давно знаю, которая Посьетская, 21А, квартира 12, – только не знал, что у нее фамилия теперь Лучинина. Но на сеансе, с этой вот сумочкой была совсем не она. Та была на Грету Гарбо похожа, а Лариса похожа на молодящуюся поп-звезду времен диско.

– Адрес-то запишите… – говорит кладовщик.

– Я запомнил, – отвечаю.

Еще бы я не помнил этот адрес.

Это была удивительная женщина, платиновая блондинка с голубыми глазами, впрочем, я уже сказал об эпохе диско. Не в этом дело. Она была совершенно немая. Я пытался одно время за ней ухаживать, и меня завораживала именно эта глубокая немота. Все, что она говорила, звучало так, будто это произносит со сцены ведущая юбилейного концерта в Кремлевском дворце съездов. А своим настоящим голосом она никогда ничего не говорила. И глаза ее, как правило, никогда ничего не выражали, кроме пугающей лучистой приветливости. Иногда мне казалось, что она не человек, и ужас завораживал меня. Мне хотелось разгадать эту тайну. Или увидеть величие скрывающейся за этой лучезарностью пустоты. Я надеялся, что секс откроет мне ее истинное лицо, но она оставалась все так же приветлива и холодна в отношениях. Не позволяла сделать мне ни шагу вперед. Женщина-кукла. Мне казалось, что, сняв с нее платье, можно увидеть идеальную фигуру, отлитую из пластика.

Мы не встречались так давно, что она успела сменить номер телефона и, судя по всему, вернуться на девичью фамилию. Кроме того, фигура уже не казалась отлитой из пластика так идеально. Возможно, зимой сидела близко к батарее.

– Какой сюрприз, – сказала она так, будто с утра репетировала эту фразу, и замерла в улыбке.

– Извини, что я так внезапно.

– Чаю? – она сделала полуоборот и жест открытой ладонью.

– Спасибо. – Я кратко изложил суть дела.

Она подняла брови, сверкнула глазами, опустила брови:

– Да-а… Я вспомнила. Это было в кафе «Престо». Я пила кофе, а за соседним столиком какая-то дама говорила по телефону, и ей не на чем было записать номер, срочно, вот я дала ей эту квитанцию, она мне уже не нужна была.

– Так это, значит, она на ней что-то записала?

– Квитанция у тебя в руках, посмотри… – посоветовала мне Plastic Women.

– Да, действительно… Может быть, вот это?

На обороте был номер, который я сначала принял за одну из служебных почтовых пометок.

– Наверное. Похоже на городской номер. Позвони.

– Э-э… неудобно. А что сказать?

– Спроси – это парикмахерская?

– Почему «парикмахерская»?

– Женщины часто ходят в парикмахерскую, а эта женщина была очень ухоженная…

– А может, лучше спросить маникюрный салон?

– Спроси маникюрный салон, – она пожала плечами.

Я набрал номер.

– Астрологический салон «Калипсо», – ответил приветливый голос издалека.

– Удачи, Одиссей, – проводила меня Plastic Women.