Океан и пирамиды

Вполне понятно, что повторяющиеся муссонные ветры и океанические течения важны для путешественников, которые непосредственно с ними соприкасаются. Но, как ни странно, некоторые последствия этих явлений могут ощущаться и в куда более отдаленных уголках планеты… даже в безводной пустыне. Египетским фараонам не доводилось созерцать просторов открытого океана, и тем не менее роскошным образом жизни и богатствами своего царства они были обязаны неведомому Индийскому океану с его муссонами.

Великая цивилизация Древнего Египта просуществовала десятки веков – начиная с воцарения первой династии около 3100 года до н. э. и заканчивая поражением Антония и Клеопатры в битве при Акциуме в 31 году до н. э. – и оставила после себя ярчайшие памятники культуры. Это величественные пирамиды и сфинксы, богатое литературное и художественное наследие, математические, медицинские и естественно-научные тексты – словом, множество прекрасных и своеобразных произведений ума и рук человеческих. Но для создания подобных «излишеств» требуются время, силы и вообще огромные ресурсы, которых неоткуда взять, если общество озабочено только банальным выживанием. Страной изобилия Египет сделала вода: ежегодные разливы Нила орошали поля и приносили в долину плодородный ил, что давало возможность собирать большие урожаи злаков и овощей. В глазах древних благословенное половодье воспринималось как чудо. Долина Нила – знойный, засушливый край, где почти не бывает дождей, однако каждый год эту пустыню с удивительным постоянством затопляла щедрая влага, кормившая и поившая многочисленное население.

Нил несет свои воды в Средиземное море, а начало берет примерно в 2000 километрах к югу от дельты, на склонах Эфиопского нагорья^[131]. Этот обширный район, именуемый иногда «Крышей Африки», представляет собой изрезанный ущельями горный массив с хребтами и вершинами, вздымающимися на высоту от 1500 до 4500 метров. Отсюда сравнительно недалеко до восточного побережья материка – тех мест, где летние муссонные ветры устремляются через акваторию в сторону суши, неся с собой теплый воздух, насыщенный испарениями с поверхности Тихого океана. Восходя на Эфиопское нагорье, влажные потоки охлаждаются. Содержащийся в них водяной пар конденсируется и по воле гравитации выпадает на крутые склоны в виде обильных сезонных дождей. Эта влага просачивается в почву и питает верховья Нила огромными массами воды и плодороднейшего ила. Древние египтяне не догадывались об океаническом происхождении живительных паводков, но твердо знали, что могучая река выходит из берегов каждый август и сентябрь. Чтобы максимально эффективно использовать эти разливы, народ придумал оригинальные методы обработки земли, и все же сама по себе агротехника не дала бы заметных результатов в отсутствие «сырья», даруемого природой. Нил со строгой периодичностью затоплял долину, и так продолжалось тысячелетиями, пока в 1960-х годах не была построена Асуанская плотина, подчинившая речной сток контролю человека и положившая конец естественным циклам. Итак, удивительные богатства Древнего Египта возникли именно благодаря океану, стабильно поставлявшему драгоценную влагу и пропитание обитателям пустыни, хотя сами они в жизни не видели безбрежных синих просторов. Покрывая пашни тучным черноземом, океан давал людям возможность совершенствовать сельское хозяйство, развивать инженерное дело и культуру.

Мы познакомились с анатомией великих океанических бассейнов и поговорили о поверхностных и глубинных течениях, отвечающих за движение водных масс и перенос тепла от экватора в высокие широты. Но полярные регионы живут в своем ритме. При условии достаточного охлаждения вода превращается в лед, а это существенно перестраивает все механизмы. Несмотря на удаленность и сравнительно небольшую площадь, полярные области оказывают непропорционально большое влияние на динамику планетарной океанической машины. Дело в том, что от анатомии полярных океанов зависит распределение гигантских потоков энергии – ценнейшей «валюты» нашей планеты. И вместе с тем, даже находясь в эпицентре этой системы, напрямую отследить ее хитросплетения почти невозможно. Чтобы успешно изучать столь сложные, неуловимые процессы, необходима колоссальная командная работа. Недаром в группах полярников-океанологов обычно завязывается крепкая дружба: все ответы они пытаются искать сообща, причем изучают не только океан, но и взаимоотношения океана и человека. Подобный опыт не проходит бесследно, помогая лучше понять смысл того, чем занимаешься в жизни. Так давайте же отправимся в эти прекрасные суровые края – к Северному полюсу. На далеком севере

Координаты – 88° 30' северной широты. До полюса остается совсем немного, но чем мы ближе, тем медленнее идет дело. Отсюда, с верхнего мостика, кажется, что скошенный нос «Одена» легко и плавно скользит по поверхности, но полоса белого крошева за кормой говорит о неравном поединке между кораблем и метровым ледяным панцирем. Время от времени на пути вырастает очередной торос. Тогда наш грузный красавец останавливается, сдает метров двадцать назад и снова пробует форсировать тяжелую корку. Серо-белое небо сливается с почти таким же льдом, а «Оден» словно крошечная одинокая точка посреди этой пустыни на краю Земли. Твердокаменный лед, который пошел начиная с 86°, теперь сменился более мягким и бесформенным. Он тоже неплохо сопротивляется атакам судна, но на вид более рыхлый и местами покрыт лужицами талой воды. Вдобавок ко всему накрапывает дождь. На полюсе лето. Никогда еще за всю историю цивилизации макушка Земли не была так доступна для человека (точнее, для корабля – пешком эти коварные поля совершенно непроходимы). Под студеным одеялом покоится океан, огромный и мрачный. Бортовые датчики чертят прихотливые зигзаги, показывая, что глубина скачет в диапазоне от 3,5 до 5,5 километра: мы проплываем над гигантскими подводными кряжами. Солнечные лучи никогда не касались этих горных вершин, остающихся в числе самых малоизученных мест на планете. Методично пробивая себе дорогу, наш корабль словно приоткрывает окно между океаном и атмосферой, и неяркий свет заглядывает на несколько десятков метров в черную бездну, – но лишь на миг, пока льдины вновь не сомкнутся за кормой.

* * *

Разнообразие существующих на Земле экосистем поражает: влажные экваториальные джунгли и гладкие травянистые степи, поросшие лишайником угрюмые скалы и звонкие речушки… Но полярные ландшафты с их аскетической отрешенностью стоят особняком: сложенные из воды, но изломанные и неприступные; застывшие в вечном спокойствии, но предательски ненадежные; демонстративно белые, в то время как весь наш суетный мир взывает к бесконечной пестроте красок. Эта гордая независимость, в общем, органична той уникальной роли, которую полярные регионы играют в динамике глобальной океанической машины. Уберите лед, и механизм станет работать иначе.

Вместе с тем Арктика и Антарктика резко отличаются друг от друга. Не будет преувеличением сказать, что Северный и Южный полюсы – своего рода аномалия: они возникли по случайной прихоти геологической истории, миллионы лет назад подбросившей свои игральные кости, и все-таки это два принципиально разных типа полярных океанов. Антарктида перекрывает Южный полюс обширным пространством настоящей континентальной суши, вокруг которой непрерывно движутся на восток воды Южного океана – сплошного кольца в нижней части глобуса, связывающего между собой Тихий, Атлантический и Индийский океаны. До ближайшего моря от Южного полюса – 1300 километров. Что касается собственно суши, то ее высота над уровнем моря на само́м полюсе минимальна, но эта земля покрыта слоем льда толщиной в 2700 метров. Соответственно, так называемый церемониальный Южный полюс – металлическая сфера на красно-белом полосатом столбике^[132] – расположен почти в 3 километрах над континентом. Совсем другую картину мы имеем на Северном полюсе, который уместился среди открытого океана, более того – в центре глубоководного бассейна: морское дно в этой точке лежит на расстоянии 4261 метра ниже уровня моря. Северный Ледовитый океан сравнительно невелик и почти целиком обрамлен сушей: Гренландия, Канада, США, Россия, Исландия, Норвегия обступают его со всех сторон. С остальным Мировым океаном он сообщается лишь узкими перешейками. Ближайший к Северному полюсу участок суши находится всего в 700 километрах. И однако, несмотря на близость к материкам – и к странам, которые были прямо заинтересованы в подобных экспедициях и имели все возможности для их снаряжения, – первое задокументированное покорение Северного полюса состоялось лишь 15 лет после того, как Амундсен водрузил норвежский флаг на Южном^[133]. Бесконечно дрейфующие льдины Севера являют собой куда более серьезную полосу препятствий, чем жестоко продуваемые скалистые плато Юга. Потому и не существует никакой постоянной материальной отметки Северного полюса: такой знак попросту негде установить^[134].

Нам нередко приходится слышать о важности полярных бассейнов, а между тем по размерам оба они меньше других океанических регионов Земли. На Арктику приходится 3 % общей поверхности Мирового океана и лишь 1,3 % всего объема морской воды на планете. По большому счету она крошечная. Почему же ей уделяют столько внимания? Само собой, всем нравятся белые медведи (если не подходить к ним близко), но должна же существовать какая-то более веская причина, почему ледяные шапки, надвинутые на Землю с севера и с юга, имеют такое значение. Все дело в том, что полярные бассейны служат своего рода распределительной коробкой всего Мирового океана и выполняют функцию мощного рычага, выравнивающего энергетический баланс планеты. Оттого ученые, находившиеся на борту «Одена», так и стремились на Северный полюс. Мы должны были попасть в самое сердце океанической машины, чтобы заглянуть внутрь механизма и своими глазами понаблюдать за его работой.

«Главное, что надо помнить… – тут профессор Микаэль Чернстрём делает многозначительную паузу и обводит глазами ученых и членов экипажа, сгрудившихся в дальнем конце столовой, – длинная волна всему голова». Мы присутствуем на первой встрече из цикла неформальных вечерних семинаров, призванных познакомить нас с богатыми исследовательскими возможностями нашего судна, пока само оно с деловитым пыхтением пробирается все дальше сквозь льды. Микаэль имеет в виду длинноволновое излучение, чаще именуемое инфракрасным. Он объясняет нам влияние Арктики на энергетический бюджет Земли. Вся поверхность планеты, хотя невооруженным глазом этого не заметить, непрерывно испускает инфракрасные волны, причем именно Арктика играет роль крупнейшего «сливного отверстия» глобального энергетического резервуара. Любая энергия, которая достигает Земли и находит здесь полезное применение (приводит в движение реки, поглощается растениями при фотосинтезе или помогает вам поднимать гири в тренажерном зале), в конечном счете преобразуется во «второсортную» тепловую энергию и уходит в космическое пространство в форме невидимого инфракрасного излучения. Энергетический бюджет планеты, как и всякий иной бюджет, состоит из прихода и расхода. И если доходная часть (энергия, поступающая от Солнца) особых вопросов не вызывает, то с исходящими потоками (повсеместной утечкой тепла в космос в виде инфракрасного излучения) дело обстоит куда сложнее. Поскольку Арктика и Антарктика являются ключевыми звеньями в соответствующих процессах перераспределения тепла, их можно уподобить дренажным клапанам планетарной системы жизнеобеспечения. Так что, спору нет, длинная волна в высоких широтах и впрямь правит бал.

Почти две недели мы в плавании. Наконец 13 августа «Оден» подходит максимально близко к Северному полюсу, и экипаж выбирает подходящую льдину для швартовки. Это неправильный овал порядка двух километров в поперечнике, затесавшийся среди множества других льдин, – белоснежное полотно, испещренное ярко-бирюзовыми лужицами талой воды. Здесь, при тусклом свете нескончаемого полярного дня, нашему научному лагерю предстоит осесть на месяц. Субъективно все напоминает обычный ландшафт Крайнего Севера: ощущение такое, будто находишься на твердой земле. Вот только, кроме бесконечных льдов, под этим странным небом вообще ничего нет, а положение солнца и корабля непредсказуемо меняется, стоит только нашему островку сделать очередной пируэт на верхушке мира. Кругом неторопливо маневрируют другие льдины, большие и маленькие, укрывающие океан сплошным одеялом, если не считать разводий в тех местах, где неровные кусочки белой мозаики не сходятся. Погода почти все время стоит пасмурная и очень тихая. Не слышно ни птицы, ни зверя, лишь прошуршит иногда ленивый ветерок. Единственное, что нарушает это безмолвие, – хруст снега под нашими сапогами да редкое приглушенное уханье, когда с борта спускают многолучевой эхолот для снятия рельефа дна. Временами, когда мне случалось работать одной, на меня находило какое-то особенное гипнотическое состояние. Я на миг приподнималась над дежурной озабоченностью списком текущих задач и мысленно смотрела на себя откуда-то из космоса. Вот я стою посреди бескрайнего океана на самой крыше мира, под ногами хрупкая ледяная корка толщиной всего 2 метра, а вокруг вертится Земля^[135], подставляющая бок слабым солнечным лучам и вместе с тем испускающая невидимые потоки инфракрасной энергии. Лучшего головокружения я, признаться, в жизни не испытывала.

Как мы помним, «энергетика» земного шара имеет выраженную зональность. В районе экватора энергетический баланс положителен, а в областях, прилегающих к полюсам, отрицателен^[136]. Поэтому машина Мирового океана (при содействии атмосферы) непрерывно переносит тепловую энергию от экватора к полюсам, и только потом излишек уходит во Вселенную в виде инфракрасного излучения. Существует, впрочем, одна немаловажная преграда, которая способна эту утечку замедлить: облака. Но поскольку проникнуть в сердце Арктики нелегко даже при наличии современного ледокола, о здешнем облачном покрове нам пока известно мало^[137]. Ясно только, что атмосфера, океан и его изменчивое ледяное одеяло активнейшим образом участвуют в процессах рассеивания энергии и образования облаков. Разобраться в этой многофакторной головоломке одному ученому не под силу. Здесь нужна команда. Благодаря экспедиции на «Одене» я очень хорошо прочувствовала важность командной работы и лишний раз убедилась: вот он, тот волшебный ингредиент, что позволяет гавайским каноэ лихо бороздить просторы Тихого океана и одновременно служит фундаментом развития науки.

А команда, доложу я вам, на «Одене» подобралась отменная. В общей сложности 74 человека: сорок два ученых и тридцать два члена экипажа, которые заботились о логистике, обслуживании судна, безопасности, погодных наблюдениях, приготовлении пищи и прочих практических вопросах – всех тех «мелочах», которые необходимы для двухмесячного существования плавучего стального города в полной изоляции от мира. Что касается исследователей, то на борту находился целый факультет: метеорологи, экологи, представители физической океанологии и химии океана, специалисты по изучению мельчайших атмосферных частиц (аэрозолей) и морского льда. У каждого был свой научный проект, но сложность окружавшей нас природной системы требовала постоянного взаимодействия. Здесь ведь все процессы увязаны между собой: лед испытывает влияние океана, на океан влияет атмосфера, на атмосферу – экология океана, которая, в свою очередь, определяется свойствами льда. Ни один из нас не добился бы толковых результатов без опоры на труд и знания коллег. И само собой, ни о какой «большой науке» не могло бы идти и речи, не будь у нас надежного тыла в виде людей, которые нас кормили, поддерживали в порядке корабль, отслеживали белых медведей. Человеческим воображением прочно владеют истории о гениальных одиночках, решающих судьбы науки: тут вам и первая в мире вакцина, созданная Эдвардом Дженнером, и эйнштейновские статьи annus mirabilis, и упорные эксперименты Марии Кюри по изучению радиоактивности… Я охотно допускаю, что великие ученые прошлого по праву заслужили титул гениев, вот только маловероятно, чтобы творили они безо всякой посторонней помощи. Рассуждая о подвигах великих умов, неплохо бы еще вспомнить: кто им стирал и стряпал, пока они совершали свои бессмертные открытия^[138]. В наше время любые занятия естественными науками – дело коллективное, идет ли речь о лабораторных опытах или о публичном обсуждении и критическом разборе новых идей на предмет их состоятельности. Для океанологии и полярных исследований это особенно актуально.

Меня в эту экспедицию пригласил научный сотрудник Стокгольмского университета Мэтт Солтер. А его самого в проект позвали потому, что он специалист по аэрозолям – крошечным частицам, находящимся во взвешенном состоянии в атмосфере и имеющим большое значение для образования облаков. Мэтт из тех людей, с кем легко и приятно работать в самых экстремальных условиях: блестящий ученый, всегда бодрый, неунывающий, организованный – по крайней мере, в том, что касается профессии. Для проведения экспериментов на полюсе Мэтту требовалось невероятно сложное оборудование, и он тщательнейшим образом упаковал все до последнего винтика, но умудрился забыть… шапку. Пришлось позаимствовать у одного аспиранта белую вязаную шапочку с черным помпоном. Нам с Мэттом предстояло совместными усилиями проверить гипотезу о том, что пузырьки, присутствующие в разводьях между льдинами, лопаясь, выбрасывают в атмосферу мельчайшие капельки океанской влаги. У Мэтта была плавучая деревянная платформа с большим аппаратом для улавливания частиц, покрывавшим квадратный метр водной поверхности. А я взяла специальную видеокамеру, снимавшую подводные пузырьки, и еще кое-какие датчики для измерения различных параметров океана. Работали мы в двух километрах от корабля, у противоположного конца льдины, и каждое утро вместе с частью коллег шагали к нашей полынье, наслаждаясь прогулкой по ледяному безмолвию. Кромка льдины была острой, срезанной почти под прямым углом, и, стоя на краю, ты буквально мог заглянуть в темную бездну.

Современная наука старается преподнести себя во всей красе. Нам показывают новейшее электронное оборудование, ученых в неправдоподобно чистых халатах без единого пятнышка и миниатюрных роботов, с безупречной точностью отбирающих образцы из идеальных пробирок. Когда сравниваешь эту глянцевую картинку с работой в полевых условиях, на ум невольно приходит фраза о знаменитом танцоре Фреде Астере и его партнерше Джинджер Роджерс – не менее одаренной, но не столь прославленной. Кто-то сказал, что Джинджер делала все то же, что и Фред, только задом наперед и на высоких каблуках. Вот так и с полевой работой (океанологи упорно используют этот термин, хотя никому еще не удалось отыскать в океане ни лугов, ни полей). Мало того что ты лишен обычных возможностей лаборатории, так еще и «танцевать» приходится на открытом воздухе, в любую погоду, с окоченевшими руками, прямо посреди коварного океана, не имея доступа к оборудованию и любым другим благам, если ты не удосужился взять их с собой^[139]. Но в этом есть и своя прелесть. Ты наблюдаешь, напряженно ищешь ответы, много работаешь физически – в одной связке с людьми, которые не отлынивают от дела и не жалуются на трудности. Однажды утром мы с Мэттом битых два часа откапывали плавучую платформу, которая оказалась зажата полуметровым слоем размокшего льда, скопившегося за ночь. В ход пошло все, что хотя бы отдаленно напоминало совок или черпак. Мы мучительно дергали и толкали конструкцию во все стороны, лишь бы вызволить ее из ледяных тисков. В таких условиях остается рассчитывать только на свои силы и, стиснув зубы, биться до победного конца – тут уж не до жиру. Это вам не стерильная лаборатория, а суровая полярная реальность. Чтобы добыть эмпирические данные, приходится в буквальном смысле попотеть. Все время что-то сверлишь и копаешь, таскаешь тяжести и куда-то тащишься сам, но больше всего – наблюдаешь: во все глаза наблюдаешь за поведением природной среды, стараясь не упустить ее неожиданных кульбитов.

Без всего этого для меня, как и для многих других «некабинетных» исследователей, постижение океана невозможно. Теория для нас немыслима без практики. С одной стороны, есть умозрительная модель, идеализированное представление о природных процессах: аккуратные слои морской воды, устойчивые направления ветров, абстрактные атомы, четко перестраивающиеся из одного положения в другое, – словом, все то, о чем можно прочитать в учебниках и о чем мы сами рассказываем студентам на лекциях. А с другой стороны, есть наблюдаемая физическая реальность – самый настоящий ветер, и лед, и волны, неупорядоченные и своенравные, заставляющие тебя постоянно подвергать сомнению готовые концепции. Поймите меня правильно: чтобы быть океанологом, вовсе не обязательно ходить в экспедиции. Существует масса ученых и конструкторов, которые благополучно ограничиваются моделированием естественных процессов в стенах лаборатории. Но все-таки важно, чтобы компьютерные модели не превратились в подобие компьютерной игры. А значит, должны быть живые люди, которые возьмут на себя труд изучать непокорную и прекрасную реальность, соприкасаясь с ней напрямую. Природа не перестает нас удивлять, а океан так попросту неистощим на сюрпризы, и наши шансы вовремя их обнаружить сильно возрастут, если дать опытным исследователям возможность изучить проблему в контексте – своими собственными глазами. Сегодня в научном сообществе много спорят о перспективах океанологических экспедиций. Обсуждается, не стоит ли нам, ради сокращения выбросов парниковых газов, впредь посылать в море вместо себя роботов. В пользе роботов я не сомневаюсь, но ученым необходима эмоциональная связь с океаном, ведь речь, как ни крути, идет не о сухих цифрах и прогнозах, а о будущем человечества. Чего именно мы хотим? Можно, конечно, жить в чистенькой уютной башне из слоновой кости и заниматься какими-никакими научными изысканиями, не опасаясь, что практика вскроет несостоятельность наших потуг. А можно взглянуть в лицо реальности – попытаться понять свое место в окружающем мире и исходя из этого уже строить науку. Лично для меня выбор очевиден. Я точно знаю, какой сценарий предпочтительнее – и для планеты, и для человечества.

…Наша льдина все кружила и петляла: сперва на запад, потом на восток. Наконец она сделала резкий разворот, так что нас вышибло из узкого кружка выше 89° северной широты и понесло прямиком на юг в сторону Шпицбергена. Вокруг по-прежнему было тихо и пасмурно, и ничто не говорило о том, в каком уникальном месте мы находимся. А между тем этот странный регион ничуть не похож на остальные области Мирового океана. Плавучее белое одеяло играет не только пассивную блокирующую роль, но и создает условия для важных планетарных процессов. Препятствуя проникновению света в океанскую толщу, ледяной покров одновременно служит отражателем: притекающее к нему (пусть и в ограниченных количествах) световое излучение видимого спектра он отправляет назад в космос. Он мешает ветру воздействовать на водные массы, так что если в разводьях и возникает какое-то волнение, то незначительное, на уровне ряби, да и оно довольно быстро гасится очередной льдиной. Таким образом, поверхность океана остается спокойной, а газообмен между водой и атмосферой замедляется. Ветер, конечно, влияет на дрейф льдин (на что обратил внимание еще Нансен), но не может создавать таких же мощных поверхностных течений, как в других частях земного шара. Поскольку океанская поверхность не испытывает прямого воздействия ветра, перемешивание поверхностных масс затруднено, за счет чего могут беспрепятственно формироваться сравнительно тонкие прослойки воды разной плотности. У меня, как я уже говорила, был с собой комплект датчиков, и я регулярно опускала их на веревке на разную глубину, чтобы оценить температуру и соленость. Измерения показали наличие отчетливо выраженного поверхностного слоя толщиной всего 30 метров, существенно распресненного по сравнению с нижележащими слоями (его соленость оказалась порядка 32, тогда как средняя соленость Мирового океана – 35). Этот слой есть результат летнего таяния морских льдов, из-за которого относительно пресная вода растекается по более соленой. Стратификация океана в этих широтах обусловлена, как мы помним, разностью соленостей, которая оказывается более весомым фактором, чем разность температур. В противном случае морской лед попросту не успевал бы схватиться: холодные слои уходили бы с поверхности вниз, замещаясь теплыми, и вода никогда не выхолаживалась бы достаточно, чтобы замерзнуть^[140]. Что касается более серьезных глубин, то туда попадает вода, просочившаяся из Атлантики и Тихого океана. Какое-то время она циркулирует по бассейнам Северного Ледовитого океана, а потом уходит обратно в Атлантику. Часть ее имеет плотность, какой не встретишь во всем Мировом океане. Причина, как уже говорилось, – в эффектах выпадения соли в процессе льдообразования. Именно эти сверхплотные арктические массы, низвергаясь могучим водопадом через подводный гребень между Гренландией и Исландией, запускают глобальную систему океанической циркуляции.

Но вот август сменился сентябрем. Полярное солнце, совершая свой дневной путь вокруг корабля, стало нижним краем задевать горизонт, хотя раньше висело в небе круглосуточно. Заметно похолодало. Когда разводья начали замерзать, мы упаковали все наше уличное оборудование; свой комплект приборов я отнесла на борт 11 сентября. Плавучую деревянную платформу Мэтта и метеомачту планировалось погрузить на следующий день, но из-за плохой погоды мы в полном составе были вынуждены остаться на судне. Тринадцатого числа в 6 утра один из членов экипажа отправился на разведку и, вернувшись, сообщил, что и мачта, и платформа пропали. Мэтт в сопровождении коллеги, Джона, сразу же побежал смотреть, в чем дело. Оказалось, ночью наша льдина столкнулась с другой. Место, где мы каждый божий день работали все последние пять недель, было расплющено всмятку. Среди нагромождения ледяных обломков плавали какие-то щепки, но спасти ничего не удалось. Аппаратура Мэтта и контейнеры для образцов оказались погребены во льдах вместе с последними надеждами на калибровку. Что и говорить, поучительный эпизод. Ведь подобное могло случиться в любой день экспедиции и в одночасье поставить крест на всех наших исследовательских амбициях. Так что нам еще сильно повезло. Пока Арктика не решила показать характер, это дивный, завораживающий своей красотой край. Но ее настроение может измениться в мгновение ока. Большая удача, что нас не было на том конце льдины в момент столкновения…

При сравнительно малой площади Северный Ледовитый океан имеет несоразмерно большое значение для глобальной океанической машины. Обусловлено это двумя основными факторами. Во-первых, в процессе льдообразования в Мировой океан поступают массы сильно охлажденной высокосоленой воды, что определяет характер глубоководного океана по всему земному шару и имеет решающее значение для работы жидкой планетарной машины. Вторая причина состоит в том, что солнечная радиация отражается белыми льдами назад в космическое пространство и слабые лучи полярного светила до океана не доходят. В результате поверхность океана не нагревается, а это препятствует таянию льдов (в противном случае свободная ото льда темная вода поглощала бы солнечную энергию, что, в свою очередь, приводило бы к еще большему повышению температуры). Словом, ледяной покров фактически управляет входящими и исходящими энергетическими потоками в арктическом регионе, играя роль важного «регулятора» планетарного энергетического бюджета. Облака, которые служат барьером, замедляющим утечку отраженной энергии во Вселенную, тоже испытывают воздействие льдов, поскольку каналы и механизмы распределения тепловых потоков в системе зависят в конечном счете именно от криосферы. При этом сама криосфера очень чутко реагирует на конфигурацию системы, корректируя баланс энергопотоков. Ледяная масса выступает своего рода клапаном, регулирующим количество уходящей в космос энергии: увеличьте объем льда, и Земля немного остынет; поверните «кран» в другую сторону, и планета чуть больше нагреется. Кроме того, энергопотоки над Арктикой влияют и на атмосферные процессы в более низких широтах и, соответственно, вносят вклад в погодные условия в географических зонах, удаленных от Северного полюса на многие, многие километры. Таковы основные закономерности, если сильно огрублять. Арктика – сложнейший океанический бассейн, который тысячью неочевидных способов подкручивает винтики и гайки Мирового океана и атмосферы. Каждый исследователь, находившийся на борту «Одена», изучал разные грани полярного региона. Но важно понимать, что эти грани тесно переплетены между собой и с другими аспектами, и по-настоящему понять Арктику мы сможем только тогда, когда выявим все взаимосвязи. Учитывая, что Северный полюс по-прежнему труднодоступен, а значит, малоизучен, работа предстоит немалая. Одно ясно наверняка: эта своеобразная акватория оказывает непропорционально большое влияние на остальные звенья океанической машины.

Что касается антарктического бассейна, то он не менее важен для планеты, хотя те же самые принципы работают тут иначе. Главная особенность Южного океана – Антарктическое циркумполярное течение протяженностью 21 000 километров. Опоясывая материк непрерывным кольцом, оно соединяет Атлантический, Тихий и Индийский океаны, что, впрочем, не мешает Южному океану сохранять свою уникальную «физиономию». Антарктика окружена пространствами, которые действуют как фабрики по производству морского льда, так что здесь тоже образуются солидные массы холодной высокоплотной воды, проникающей в глубинные слои океана. Вместе с тем антарктические циркуляции создают условия для апвеллинга: богатая питательными веществами вода поднимается из глубин к поверхности, что благоприятствует развитию живых организмов. Наконец, стоит сказать, что Южный океан соприкасается с материковыми льдами Антарктиды и его температурный режим напрямую влияет на приток пресной воды от таяния ледников в Мировой океан.

Как видим, лед (само его присутствие, а также механизмы его образования и таяния) специфическим образом перестраивает динамику океана. В сравнительно короткий срок он может существенно изменить характер водных масс, придав им неожиданные свойства. Все это отражается на пространственных границах и внутренней структуре жидкой планетарной машины и стимулирует физические процессы Мирового океана. Теперь становится ясно, почему два наименьших по площади океанических бассейна, Северный Ледовитый и Южный, имеют такое огромное, поистине глобальное значение. Во время экспедиции на «Одене» мы – в буквальном смысле – коснулись только поверхности глубинных процессов, и тем не менее даже эти скромные результаты позволили проникнуть в некоторые тончайшие нюансы и неочевидные закономерности. Работать в полярных условиях трудно, но в интересах науки совершенно необходимо.

Океан – система с массой оттенков и хитросплетений, неизмеримо более сложная и разносторонняя, чем можно было показать в первой части книги. Но главное, мы разобрались в том, как в общем и целом устроен Мировой океан и как его структура влияет на работу океанической машины – прекрасной, грандиозной и не ведающей покоя. Теперь, когда нам ясны основные ее черты, посмотрим, что происходит внутри. Речь пойдет о «вестниках», странствующих в водной толще, «пассажирах», для которых она служит транспортом, и «путешественниках», имеющих возможность свободно перемещаться между разными частями океана. Это не только поможет нам лучше понять важность жидкого природного двигателя, но и подготовит к разговору о наших взаимоотношениях с океаном в настоящем и будущем.