Когда мы рассуждаем последовательно и логично, мы словно опираемся на систему правил. Возьмем, например, силлогизм – классическую форму логического вывода из трех частей: (1) большая посылка – общее утверждение о свойстве, присущем всем членам категории (например, Все люди смертны); (2) малая посылка – утверждение о принадлежности конкретного объекта к данной категории (например, Сократ – человек); и (3) заключение – утверждение о наличии у объекта соответствующего свойства (например, Следовательно, Сократ смертен).

Силлогизм – это пример правила, которое применимо к любым утверждениям определенной структуры, независимо от конкретных категорий, свойств или объектов. Владея таким правилом, можно делать выводы соответствующего типа. Если сообщить человеку, знающему это правило, что все ликеты обладают свойством флис и что Раксует – это ликет, он заключит: Раксует обладает свойством флис. И это несмотря на то, что ему совершенно неизвестно, что означают слова Раксует, ликет или флис. Многие когнитивисты и философы утверждают, что наша способность мыслить, рассуждать и понимать язык опирается именно на такие абстрактные правила, как силлогизм, а в мозге существуют специализированные системы для работы с ними.

Такая точка зрения противоречит базовым принципам нейросетевой концепции, которая объясняет процессы разума через активации и связи, формируемые опытом, а не постулирует наличие в мозге специальных систем для логических операций с абстрактными правилами. Проблема для нейросетевого подхода в том, что логические принципы вроде силлогизмов субъективно не воспринимаются как результат активаций и связей. Применение силлогизма ощущается как простое следование правилу – причем вполне разумному.

И все же мы предлагаем рассмотреть возможность того, что ощущение правила возникает из множества конкретных взаимосвязанных переживаний. Представим: человеку говорят, что у всех собак есть хвосты, и показывают собак с хвостами. Через несколько дней он узнает, что у всех машин есть колеса, и видит машины с колесами. Благодаря подобному опыту веса связей постепенно настраиваются так, что предложения структуры Все C обладают свойством P порождают ожидание: встретив представителя категории C, мы обнаружим у него свойство P. Позже, столкнувшись с силлогизмами на занятиях по логике или философии, человек находит их разумными и знакомыми – тем более что силлогизмы часто объясняют на привычных примерах вроде знаменитого рассуждения о Сократе. То, что выглядит как абстрактный силлогизм, с точки зрения нейросетевой концепции укоренено в реальном опыте использования языка и его связи с нашими знаниями о свойствах объектов. Такие структуры лучше описывать не как абстрактные правила, а как схемы. Схемы могут функционировать подобно правилам, но они более гибкие и адаптивные, способны учитывать градации и исключения. Дэвид Румельхарт понимал схемы именно так и показал, что они могут быть гибкими, размытыми по краям, адаптивными эмерджентными структурами, возникающими в нейронных сетях, где веса связей формируются через паттерны совместной встречаемости в примерах. В дальнейших работах он развил эти идеи, создав нейросетевую версию иерархической модели Росса Квиллиана, которая представляет наши знания об объектах, их классовых отношениях и свойствах. В работах Румельхарта, а затем Джея Макклелланда и Тима Роджерса по семантическому познанию нейросетевой подход обеспечил основанное на опыте объяснение простых силлогистических рассуждений без привлечения абстрактных логических правил.

Если логические и лингвистические правила действительно усваиваются через опыт, мы должны лучше применять их в знакомых ситуациях, чем в непривычных. Например, схема вывода Все C обладают свойством P / X принадлежит к C / Следовательно, X обладает свойством P должна обрабатываться быстрее и точнее в варианте Все люди смертны / Сократ – человек / Следовательно, Сократ смертен, чем в варианте Все ликеты обладают свойством флис / Раксует – ликет / Следовательно, Раксует обладает свойством флис. Интересно, что в таких простых случаях эффект осведомленности едва заметен (проявляется лишь в чуть более медленной реакции), но стоит немного усложнить задачу – и влияние знакомого контекста становится очевидным. Рассмотрим классический пример.