Суррогатный, горьковатый дух ячменного кофе, который Никитин заваривал в маленькой кастрюльке, смешивался с ароматом жареного лука, который распространялся из-за двери Коркина. Ветеран любил по утрам готовить перловку, которую называл шрапнелью, и обязательно добавлял в кашу обжаренный на сливочном масле лук. Вся коммуналка ему завидовала.

Дверь кухни тихонько приоткрылась, и в щель проскользнула Сима. Она плотно прикрыла за собой дверь, отрезая коридорные звуки и запахи. На мгновение они остались вдвоем в полумраке. Аркадий все так же монотонно помешивал мутную жидкость, глядя в окно на серый, умытый ночным дождем двор.

— Аркаша, — произнесла Сима шепотом, будто боясь, что их подслушают стены. — Зайди ко мне. Как будет минута. Мне есть о чем тебе рассказать.

Никитин оторвался от своего варева, внимательно посмотрел на женщину. В ее глазах плясали знакомые ему хитроватые огоньки.

— Сигареты нести? Или чайку прихватить? — с легкой иронией спросил он.

— Пока ничего не надо, — так же тихо ответила она, но в голосе прозвучали новые, твердые нотки. — Потом расплатишься. За все и сразу.

Сказав это, она бесшумно выскользнула за дверь. Никитин постоял еще немного, дождался, пока кофе закипит, перелил его в кружку и пошел по коридору.

Дверь в ее каморку была приоткрыта. Он постучал и вошел. Сима, уже напялившая свою вечную серую кофту, сидела на диванчике, поджав под себя ноги. Сегодня в ее позе и взгляде было что-то новое — раскованность, даже вызов. Она больше не была испуганной соседкой, делящейся слухами. Она была хозяйкой положения.

— Самое важное, что тебя интересует? — спросила она, слегка улыбнувшись и откинув со лба челку.

Никитин присел на единственный табурет, внимательно посмотрел на хозяйку и на мгновение почувствовал себя не в своей тарелке. Эта новая, уверенная Сима сбила его с толку. Он попытался шуткой вернуть контроль над ситуацией.

— Прямо как в большом кабинете, Серафима, — усмехнулся он. — Ты — начальник, я — просящий посетитель.

Она кокетливо поправила воротник кофты, давая понять, что ей приятна эта игра.

— Каждому свое место, — протянула она с загадочной улыбкой. — Так удобнее вести дела.

Он понял, что шутка не сработала. Инициатива по-прежнему была в ее руках.

— Ладно, — кивнул он. — Если можешь рассказать, то расскажи про ночь, когда умер Зубков. Что ты слышала? Видела? Коркин утверждает, будто несчастный помер тихо, во сне. Так и было?

Сима посмотрела на Аркадия с искренним, почти театральным удивлением.

— Тихо? Во сне? — Она фыркнула. — Врет он всё. Умирал Матвей долго и мучительно. Полночи стонал, звал на помощь. Скребся в стену. Я слышала. Да все слышали!

Никитин подался вперед.

— И что, никто к нему не пришел?!

— Никто, — спокойно ответила Сима, глядя Никитину прямо в глаза. — Все по комнатам сидели, как мыши. Боялись.

— Чего боялись?

— Каждому было чего бояться, Аркадий Петрович, — уклончиво, но очень точно ответила она. — У каждого свой скелет в шкафу, своя тайна. Выйдешь помочь, а на тебя же потом и подумают. Или, не дай бог, увидишь то, что не положено. Кому это надо? Проще сделать вид, что крепко спишь.

— И ты тоже боялась? — тихо спросил он.

Она не ответила, лишь пожала плечами, и в этом жесте смысла было больше, чем в любых словах.

— Ты сказала, Валик ворует, — перешел на другую тему Никитин. — Откуда знаешь?

— Знаю, и все, — коротко бросила она.

— Где сбывает?

— На Савеловском. На толкучке.

Никитин усмехнулся.

— И что он тут крадет? У вас, нищебродов, и взять-то нечего.

— А все, что можно унести, то и крадет, — не обиделась Сима. — Что плохо лежит.

— И у покойного Зубкова что-то украл?

— И у него тоже.

Никитину стало интересно. Он закинул ногу на ногу, чуть подался вперед.

— Прямо сгораю от любопытства. Что можно было украсть у нищего больного зэка, который из лагерей еле живой вернулся?

— Ну, например, импортные лекарства, — произнесла Сима медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Конечно, Валик не сам там с товаром стоит. Ворованное он сдает скупщикам. А вот они уже продают.

Она наклонилась к нему, понизив голос до заговорщического шепота.

— Я сама видела. Дня за три до смерти у Зубкова пропала баночка американских таблеток, «Ванэдэй». Он тогда так переживал, из угла в угол по всей квартире ходил, у всех спрашивал. Никто, конечно, не видел. А может, и видел, да промолчал. А я через пару дней поехала на Савеловский, пригляделась к одной старухе, что с рук торгует. И у нее на ящике — баночка эта. За сто пятьдесят рублей продавала.

— Может, это была другая баночка? — усомнился Никитин.

— Нет, та самая, — уверенно отрезала Сима. — Я ее сотню раз на кухонном столе у Матвея видела. Там этикетка сбоку чернилами чуть испачкана. Маленькое пятнышко, как клякса. Оно и было.

Никитин поднялся. Информации было достаточно.

— Спасибо, Сима. Я к тебе еще зайду.

Она кокетливо улыбнулась, провела рукой по волосам.

— Конечно, заходи. Тебе я всегда рада.

Он уже был в дверях, когда остановился и обернулся:

— А ты… делишься этим со мной просто так? Из благих побуждений?

Сима рассмеялась тихим, грудным смехом.

— Аркадий Петрович, запомни, золотой мой. Я просто так ничего никогда не делаю.

Выйдя в тусклый коридор, Аркадий нос к носу столкнулся с Варей. Она стояла с пустой тарелкой в руках и смотрела на него. И по тому, как окаменело ее лицо, как в глазах взыграла холодная, злая обида, он понял все. Она видела, что он вышел от Симы. И поняла все по-своему, по-женски, через призму вчерашней ссоры и его вспышки ревности. Может, решила, что он так мстит ей?

— Маша проснулась? — спросил он что-то простое, бытовое, просто чтобы нарушить молчание.

В ответ Варя с силой швырнула тарелку на пол. Звонкий, отчаянный грохот разнесся по всему коридору. Не сказав ни слова, она развернулась, ворвалась в их комнату, через мгновение выскочила оттуда с Машенькой на руках, укутанной в одеяло, и, гремя ботинками, которые надевала на ходу, выбежала из квартиры.

Никитин остался стоять посреди коридора, глядя на белые осколки на полу. Опять стена. Опять это тягостное, удушающее чувство непонимания. Но сейчас к нему примешивалось что-то еще — усталость и бессилие.