Осенний бульвар встретил их бурым ковром опавших листьев, сырым ветром и запахом дождя, который вот-вот хлынет. У пивной бочки, прямо под голыми ветвями, у высокого деревянного столика стояли двое мужчин с кружками темного пива. Никитин и военком Василий Семенов — друзья еще с довоенных времен, когда оба были молоды, веселы и верили, что впереди у них длинная, простая жизнь.
Семенов отпил пива, вытер пену с усов и покачал головой.
— Поднял я все дела, Аркадий, как ты просил. Всех ветеранов, что в твоем доме прописаны, по архивам прогнал. — Он помолчал, разглядывая пену. — Нет там твоего Бориса Ефимовича Коркина. Ни в одном списке. Ни по ранению, ни по демобилизации. Нигде.
Никитин кивнул, не удивляясь.
— Я ждал от тебя такого ответа, Вася. Он когда про армию говорит, то как слепой про цвета. Ни званий, ни устава, ни специфики не чувствует. Путается в элементарных вещах.
— Но человек комнату получил. Имеет неплохой паек, — возразил Семенов. — Явно состоял на госслужбе. Может, по другому ведомству проходил? Не по армейскому.
Семенов поставил кружку на столик и прищурился, глядя куда-то в сторону, где за деревьями маячили серые крыши домов.
— Есть у меня мысль, — сказал он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Надо проверить. Сделаю заявку в Главное управление Сиблага. Если он там отсиживал какой срок или работал в системе… может, что и всплывет.
От слова «Сиблаг» даже промозглый осенний воздух показался холоднее. Они допили пиво молча, каждый думая о своем. Ветер трепал полы их пальто, гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет.
Домой Никитин вернулся под вечер. Варя стояла перед маленьким зеркалом над комодом, вертелась, примеряя светло-коричневое пальтишко с узким поясом и аккуратными пуговицами. Оно сидело на ней хорошо, подчеркивая тонкую талию. Она улыбалась своему отражению, поправляла воротник, и в глазах ее светилась та простая женская радость, которую дарит обновка.
— Аркаша, смотри! — Варя обернулась к нему. — Правда, прелесть? — Она сделала пируэт, и полы пальто взметнулись — Осень же, так хочется чего-то нового…
Никитин замер на пороге. Колючий клубок, который свил себе гнездо в его груди прошлой ночью, снова заворочался.
— Откуда? — спросил он глухим голосом.
— Валик предложил, — легко ответила Варя, снова поворачиваясь к зеркалу. — У него на толкучке знакомые… Он сказал, что за полцены отдаст…
Он не стал слушать дальше. Шагнул к ней, и Варя отшатнулась, увидев выражение его лица. Он не грубо, но властно снял пальто с ее плеч. Варя хотела что-то сказать, но он молча развернулся, вышел в коридор, приоткрыл дверь в комнату Осокина и, не глядя, зашвырнул пальто внутрь.
— Аркадий! — вскрикнула Варя. — Ты что творишь?!
— Не надо брать у него ничего, — процедил он сквозь зубы. — Ни билетов, ни пальто, ни черта лысого.
Варя побледнела. Губы ее задрожали, но она ничего не сказала. Развернулась и вышла на кухню.
Ужин прошел в гнетущем молчании. Звяканье вилок о тарелки в оглушительной тишине их комнаты звучало как обвинение. Варя сидела с каменным лицом, не поднимая глаз, губы упрямо сжаты. На ее лице застыла маска обиды и непонимания. Никитин ел механически, не чувствуя вкуса еды. Он смотрел на жену и видел не просто ее обиду, а зияющую пропасть, которая разверзлась между ними. Он ревновал. Глупо, яростно, по-мужски. Ревновал к этому скользкому Осокину, к его дешевым знакам внимания, к шампанскому, к этому проклятому пальто, но больше всего — к той легкой, беззаботной жизни, которую он, Никитин, не мог дать своей любимой жене, и на которую она, как ему казалось, была так падка. А Варя, не понимая бури, что творилась в его душе, видела в нем лишь грубого, несправедливого тирана, растоптавшего ее маленькую женскую радость. И эта стена непонимания, подозрений и затаенных обид, выросшая между ними за обеденным столом, была выше и крепче кремлевской.
Варя легла на кровать, отвернувшись к стене. Он не пошел к ней. Сидел в углу, курил и смотрел в окно, где сгущались осенние сумерки. И в этой тишине, в этом молчании, которое росло между ними, он чувствовал, как что-то ломается. Что-то важное и хрупкое.