Никитин, ссутулившись над раковиной, старательно чистил картошку. Нож в его огрубевших руках двигался привычно и быстро, кожура падала в подставленную миску тонкими длинными лентами. На кухне, кроме него, никого не было.

Дверь за спиной скрипнула, но он не обернулся, уже по шагам научившись различать соседей. Почти бесшумно, словно призрак, в дверном проеме возникла Капитолина Эдуардовна. Она остановилась у косяка, заложив сухие руки за спину, и молча наблюдала за его работой.

Никитин дочистил последнюю картофелину, сполоснул ее под струей холодной воды и, не глядя на старуху, повернул чугунный рычажок газовой конфорки. Раздался глухой щелчок, но привычного шипения газа не последовало. Он щелкнул еще раз, потом еще. Плита молчала. Раздраженно нахмурившись, он попробовал соседнюю конфорку — тот же результат.

— Вон тот кран, над форточкой, поверните, — раздался за спиной тихий, скрипучий голос.

Капитолина Эдуардовна даже не показала пальцем. Она лишь чуть заметно повела подбородком вверх, в сторону маленького, засиженного мухами окошка под потолком, где виднелся позеленевший от времени медный вентиль.

Никитин с благодарностью кивнул, потянулся рукой к крану, с усилием повернул его. Плита тут же отозвалась шипением.

— Спасибо, — буркнул он. — Газовщик сегодня приходил. Наверное, забыл открыть.

Но Капитолина Эдуардовна, похоже, не услышала последних слов Аркадия. Она смотрела на этот вентиль застывшим, невидящим взглядом, словно ей виделось в том месте нечто иное.

— Когда я была совсем маленькой, — тихо, не понятно к кому обращаясь, произнесла она, — я не доставала до этого крана. Каждое утро, зимой, приходил истопник выгребать из печек золу, и я просила его повернуть. А когда стала чуть постарше, подставляла табуретку…

Никитин поставил кастрюлю на огонь. Медленно обернулся и серьезно, без всякой иронии, спросил:

— Что вы чувствуете, Капитолина Эдуардовна, когда смотрите на эти стены? На оставшиеся с той поры предметы… На нас всех?

Старуха медленно перевела на него свои выцветшие, почти бесцветные глаза. В них не было привычного высокомерия. Только бесконечная, выжженная дотла усталость.

— Представьте себе, Аркадий, — голос ее стал глубже и пронзительнее. — Просто представьте, что это ваш дом. Дом, где прошло ваше детство. Где вы помните каждую трещинку на потолке, каждую царапину на плинтусе. Закройте глаза — и все вещи оживают перед вами. Вы можете точно сказать, какая книга стояла на третьей полке слева, где лежала серебряная ложечка для соли, какая чашка была у вашей мамы… И вот однажды этот мир, ваш детский, светлый и единственно справедливый мир, начинают методично уничтожать. Прямо на ваших глазах. Ломают, как кости. Сносят стены, ставят эти тонкие, картонные перегородки. И милые, родные углы заполняют… люди. Чужие. Скверные, вульгарные люди со своими грязными кастрюлями, запахом пота и скандалами. Пережить это… видеть, как твою память, твою жизнь топчут сапогами — это, Аркадий, самое страшное, что может случиться с человеком.

Она умолкла. На кухне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем ходиков из комнаты Коркина. Никитин смотрел на эту худую, прямую, как трость, женщину и впервые видел в ней не надменную «бывшую», а человека, который пережил чудовищную жизненную трагедию.

Молчание прервал стук каблучков. На кухню, словно порыв свежего весеннего ветра, впорхнула Варя. Прилично одетая, в крепдешиновом платье в мелкий горошек, с аккуратно уложенными волосами. По кухне поплыл аромат духов «Красная Москва».

— Аркаша, я побежала! — весело сказала она, чмокнув мужа в небритую щеку. — Каша в кастрюльке, только разогреть. Пеленки на стуле чистые. Если Машутка проснется, дай ей попить.

Никитин, все еще находясь под впечатлением от разговора, молча кивнул и пошел проводить жену к выходу. Стоя у входной двери, Варя еще раз оглядела мужа, поправила ему воротник рубашки.

— Не скучайте тут без меня. Мы сначала с подружками в парк, а потом на Утесова.

Никитин взялся за ручку, чтобы открыть дверь, но вдруг замер.

— Варюша, — неожиданно спросил он. — А билеты-то на Утесова где ты достала? Люди сутками за ними стоят…

Варя чуть смутилась, взглянула на мужа как нашкодившая школьница.

— Да это… Осокин предложил, — призналась она, понизив голос. — Говорит, лишние у него оказались. С небольшой наценкой, правда. Ну все, я побежала, а то опоздаю!

Она выпорхнула на лестничную клетку, оставив за собой легкий шлейф духов. Никитин медленно прикрыл тяжелую дверь и повернул ключ в замке.