Едва он переступил порог, хозяйка тут же бесшумно закрыла за ним дверь и заперла щеколду, словно это не Никитин зашел, а Валик Осокин.

Указала ему на табурет, а сама присела на край кровати, плотнее прижимая воротник кофты к шее.

— Ты, Аркадий, мужик неглупый, — прошептала Сима, сходу выбрав заговорщицкий тон. — Сразу смекнул, что к Зинке нашей с вопросами лезть — себе дороже. Она и Петьке, своему сыну, категорически запрещает со взрослыми разговаривать. Рот ему затыкает, стоит кому к мальчонке с вопросом обратиться.

— Отчего так? — Никитин скрипнул табуретом, закинув ногу на ногу и всем своим видом демонстрируя праздное любопытство любителя сплетен.

— А как же? — Серафима округлила глаза. — Дети, они же фантазеры. Напридумывает чего-нибудь с три короба, брякнет не подумавши, а матери потом расхлебывать. Кому охота с милицией или с домкомом проблемы иметь? Вот она и прячет его от греха подальше. А зря. Петька-то у нас — парень не промах. У него в коридоре, под вешалкой, где наши общие пальто да плащи висят, тайное уютное гнездышко. Забьется туда с деревянным грузовичком своим, его за подолами и не видно. Сидит в темноте, тихо, как мышонок. А из-под вешалки-то, Аркаша, ой как много интересного можно увидеть и услышать…

Никитин усмехнулся, почесывая небритый подбородок:

— Короче говоря, Сима, если бы пацан это козырное место под вешалками не занял, то там сидела бы ты.

Сима дернула плечом, пропустив колкость мимо ушей, и чуть подалась вперед:

— Ты зубы-то мне не заговаривай. Слушай, что говорю. Зине Вороновой всего двадцать восемь. Насколько ты мог заметить, баба она красивая, видная, но загнанная вусмерть. Работает на ткацкой фабрике, в три смены, на износ. Вся жизнь — станок да койка. У нее даже от выстиранных платьев всегда тянет машинным маслом и дешевым цветочным мылом. Петька для нее — свет в окне, главное ее сокровище. И уязвимое место.

— А муж-то где? — прищурился Никитин.

— Да погиб муж на фронте, не любит она об этом вспоминать, — отмахнулась Серафима. — А вообще она скандалов панически боится. Как у нас на кухне ругань начинается, Зинаида тут же Петьку под мышку и шмыг к себе! Дверь на засов, а репродуктор на полную громкость выкручивает. Лишь бы ничего не видеть и не слышать. Быть невидимой — вот ее закон.

Она сделала паузу, облизнув сухие губы, и голос ее стал еще тише, почти сливаясь с тихим тиканьем ходиков на стене.

— Но самое страшное для нее не на кухне было. Самое страшное за стеной жило. Покойничек наш, Матвей.

Никитин перестал качать ногой. Достал папиросы, предложил хозяйке. Они оба закурили.

— Матвей же по ночам почти не спал, — продолжила Сима, гипнотизируя Никитина мутным взглядом. — Легкие у него в лагерях сопрели, дышать не мог. И вот, как ночь опускалась, он давай кашлять и ходить. От окна к двери. От двери к окну. Медленно так… шарк, шарк. И кашлял глухо, страшно, будто из могилы. А стена-то у Зинки с ним общая, картонная считай — ну ты сам это можешь проверить. Петька, как этот кашель мертвецкий слышал, начинал от страха в голос рыдать. Заходился прямо. Зинка сама с ночной смены, спала урывками, глаза красные. Ребенок голосит, за стенкой этот ходячий мертвец шаркает… Да еще поверх всего этого — Коркин.

— Борис-то при чем? — удивился Никитин.

— А Борису детский плач спать мешал! — язвительно произнесла Серафима. — Они ж соседи с Зиной. Он как начнет в стену кулаками пудовыми лупить. Орал на Зинку, грозился, что завтра же пойдет куда надо, и их с Петькой вышвырнут из квартиры на мороз. Зинаида, Аркаша, уже на грани была. Тени собственной пугалась, руки ходуном ходили от недосыпа и страха. Человек до ручки дошел.

Серафима откинулась на подушки и как-то зловеще, с пониманием улыбнулась.

— И знаешь, что я тебе скажу? Только когда Матвей помер… она потихоньку начала в себя приходить. Спать стала. Лицо разгладилось немного. Вот так-то. Чужая смерть иногда для кого-то — единственное спасение.

Оба на некоторое время замолчали. В тишине только равномерно щелкали стенные ходики. Сима открыла крошечное окошко, чтобы проветрить. Вышвырнула оба окурка наружу.

Никитин медленно достал из кармана мятую пачку папирос, повертел в руках, но прикуривать не стал, вспомнил, что уже покурил.

— Спасение спасением, это понятно, — протянул он буднично, глядя в окно поверх головы собеседницы. — Жалко бабу, конечно. Измоталась вконец. А скажи-ка мне, Серафима… Зина ведь на фабрике своей надрывалась. А со здоровьем-то у нее как? Не хворает? От нервов капли какие-нибудь сердечные не пьет? Снотворное, может, какое?

Вопрос прозвучал так обыденно, отвлеченно, словно Аркадия и в самом деле заботило исключительно здоровье соседки по коммуналке. Но Серафима, до этого расслабленно сидевшая на кровати, вдруг подобралась, как кошка перед прыжком. Ее глаза сузились, изучая крепкое, небритое лицо гостя.

— Лекарства, значит, тебя интересуют? — протянула Сима, и губы ее скривились в откровенно язвительной усмешке. — Капли, снотворное… А зачем это тебе, Аркаша? Вот уж не думала, что у вас на складе нынче такой строгий учет чужого здоровья. Неужто начальство затребовало медицинские карточки на всех соседей собрать?

Она издала сухой, безрадостный смешок, ни на секунду не отрывая взгляда от Никитина.

Никитин лишь пожал плечами. С лица его не сходила маска усталого простака.

— Да какие карточки, скажешь тоже. Просто спросил. Говорю же, жалко девку, довели вконец. Мало ли, может, помощь какая медицинская нужна…

— Помощь? Ой, не смеши меня, благодетель, — зашипела Серафима, подаваясь вперед, так что Никитин снова почувствовал удушливый запах лаванды и пудры. — Ты же меня за дуру не держи. Я насквозь тебя вижу. Веревочки плетешь. Если ты думаешь, дружочек, что Зинка наша из-за недосыпа и отчаяния как-то… посодействовала Матвею на тот свет скорее отправиться, то ты пальцем в небо попал. Не по адресу роешь.

Никитин только бровью повел, даже не попытавшись возразить или оправдаться. Он молчал, позволяя ей выговориться.

— Неверно это, Аркаша, — с нажимом, чеканя каждое слово, произнесла Сима, пригвоздив его взглядом. — Ох, неверно. Потому как желания, чтоб ходячий мертвец поскорее замолчал навсегда, у других жильцов тоже было выше крыши. Не одна Зинка тут с ума сходила. У Зинки только слезы да крики были. А у других могли быть вещи пострашнее.

— Могли быть или были? — мягко уточнил Никитин.

Сима вдруг резко выпрямилась, одернула на плечах кофту, словно ставя жирную точку в разговоре. Лицо ее вновь стало замкнутым, отстраненным.

— На сегодня всё, сосед, — холодно бросила она, поднимаясь с кровати. — Лавочка закрылась. Товара я тебе отвесила ровно на одну уборку коридора. Без обвеса.

Она бесшумно, как тень, шагнула к двери, бесшумно сдвинула щеколду и приоткрыла створку, выпуская Никитина в пропахший щами полумрак коммуналки. Когда он переступил порог, Сима приложила тонкий палец к губам, призывая к молчанию, и дверь за его спиной закрылась с тихим, сухим щелчком.