Это была игра на опережение, где цена ошибки измерялась кровью.

Илья стоял в дверном проеме, словно сжатая пружина. Он видел каждое микродвижение Зинчука: как напряглось предплечье, как побелели костяшки, сжимающие эфес. Опер рассчитал все: траекторию, скорость, момент инерции.

Зинчук на секунду ослабил внимание, переведя взгляд на тлеющей пепел — свой последний триумф.

Сейчас.

Илья рванулся вперед. Прыжок тигра. Удар был нацелен в переносицу — короткий, жесткий, вырубающий сознание. И в эту долю секунды, в это проклятое мгновенье, за его спиной раздался голос. Родной, до боли знакомый голос, который он так любил и который сейчас прозвучал как приговор.

— Илья!

Валя. Она вбежала в коридор, увидела распахнутую дверь и стоящего на пороге Илью…

Рефлекс чемпиона мира сработал быстрее мысли. Зинчук дернулся, мгновенно разворачивая корпус на звук. Клинок, сверкнув хищной стальной молнией, со свистом описал дугу.

Илья, уже находящийся в движении, не мог остановиться. Он сам, всем весом, всей инерцией своего тела, напоролся на встречное тонкое лезвие.

Рапира легко вошла под ребра, пробив футболку. Илья рухнул на пол, хватая ртом воздух. Боль пришла не сразу — сначала был лишь ледяной холод в груди и удивление.

— Стоять! — громко приказал Зинчук Вале, которая уже появилась в дверях, и его лицо исказилось звериной гримасой.

Он рванул эфес на себя, выдергивая окровавленное острие из тела. Ударом о колено он переломил тонкий клинок пополам. Раздался тугой звон. Теперь в его руке была не спортивная рапира, а страшная ограненная бандитская заточка.

Рывком он поднял Сергея с пола, схватив за волосы, как куклу. Приставил острый, окровавленный конец обломка к его горлу, туда же, откуда уже сочилась кровь.

— Назад! — повторил он, глядя на застывшую в дверях Валю. — Только шаг — и ты умоешься его кровью.

Валя стояла, прижав ладони ко рту. Мир перед ее глазами качнулся и поплыл. Она видела распростертое тело Ильи. Темное пятно на футболке стремительно расползалось, пропитывая ткань. Он лежал неподвижно, лицом в пол, и только пальцы его левой руки слабо скребли линолеум.

Ее Илья. Ее защита, ее несостоявшееся счастье, человек, который ради нее готов был на все. И он умирает. Прямо сейчас, на ее глазах. Из-за того, что она пришла сюда не вовремя. А рядом — Сергей. Трясущийся, жалкий, с безумными от ужаса глазами. Это ее прошлое. Отец ее сына. И он тоже в одном миллиметре от смерти.

Двое мужчин из ее жизни. И между ними — один палач со сломанной рапирой. Как это выдержать? Как не сойти с ума, не закричать, не упасть рядом?

— Слушай меня, — произнес Зинчук, глядя на Валю. — Выходи на улицу. Предупреди всех, чтобы разошлись. Дорога к администрации должна быть пустой. Я пойду в кабинет директора. Там не должно никого быть. Ключ внутри. Телефон должен работать. Иначе этому красавцу конец, я пробью ему артерию.

Ему нужно было позвонить Хозяину, чтобы рассказать о случившемся. А Хозяин потом все уладит. Его власть безгранична.

Валя медленно, как во сне, кивнула.

— Хорошо. Я… я все сделаю. Не убивай его.

Она попятилась, не отрывая взгляда от Ильи. Живи, пожалуйста, живи… Первой вышла на крыльцо. Солнце ударило в глаза, ослепляя. Лагерь все так же шумел. Никто еще не знал, что в клубе пролилась кровь.

Метрах в двадцати от крыльца стоял Максим. Он увидел лицо Вали — бледное, как мел, с расширенными зрачками — и сразу все понял. Она сделала отчаянный жест рукой: Все очень плохо. Заложник.

Туманский мгновенно преобразился, рука скользнула к кобуре под пиджаком. Он покрутил головой, увидел какого-то вожатого и крикнул ему:

— Уведи всех детей! Тут никого не должно быть!

Дверь клуба распахнулась. На пороге появился Зинчук, прикрываясь Сергеем как щитом. Заточка у горла заложника дрожала, царапая кожу. Как только они начали спускаться по ступеням, Валя, словно пружина, сорвалась с места, нырнула обратно в темный зев дверного проема, внутрь клуба.

Зинчук крикнул:

— Расступись! Дорогу! Убью!

Короткими ударами в поясницу он заставлял идти вперед Сергея, ставшего совершенно безвольным.

Максим поднял руки, демонстрируя пустые ладони.

— Спокойно, Зинчук! Никто тебе не угрожает. Только не делай глупостей!

— Молчать! Дай дорогу! Мне надо в кабинет директора!

Из кустов бочком, не очень решительно выплыл Тодеренчук. Увидев тренера в столь необычной роли, присвистнул, сдвинул фуражку на затылок и попятился.

— О цэ дило… — забормотал он и на полусогнутых кинулся к корпусам, оглашая всю округу криком: — Вожатые!! Детей в помещения!! Закрыть двери!! Никого не выпускать!!

А потом свернул на проходную, откуда через коммутатор можно было связаться с районным отделением внутренних дел.

* * *

В гулкой тишине клубного коридора время сгустилось до состояния вязкого, кровавого киселя.

Илья лежал на полу, раскинув руки. Лицо его было белее мела, губы посинели. Страшная рваная рана под правым ребром пульсировала, выталкивая кровь толчками.

Валя упала перед ним на колени. В этот момент в ней умерла слабая женщина, которая полчаса назад сидела на чемодане. Остался только врач. Эксперт. Боец.

— Аптечка… — говорила она сама с собой, вспоминая. Да, здесь в тренерской должна быть. Метнулась к шкафу, рванула дверцу. Бинты, йод, жгут, вата…

Вернулась.

— Потерпи, родной, потерпи… — шептала она, разрывая на нем пропитанную кровью футболку.

Ткань с треском разошлась, обнажив грудь. Рана была глубокой, края неровные. Кровь шла не фонтаном (артерия цела, слава богу), но густой, темной струей. Венозное? Или печень?

Валя схватила стерильный бинт, скрутила его в тугой тампон и с силой вдавила прямо в рану. Илья застонал сквозь зубы, веки его дрогнули, но глаза он не открыл.

— Не уходи, слышишь! — она давила изо всех сил, пытаясь заткнуть эту чертову дыру, через которую утекала его жизнь. — Ты не имеешь права… Не смей меня бросать… Умоляю…

Она ловко накладывала давящую повязку. Виток за витком. Бинт мгновенно пропитывался красным, но Валя наматывала еще, слой за слоем, создавая барьер. Когда бинт закончился, она закрепила узел.

И только тогда, когда руки стали свободны, ее накрыло.

Профессиональная броня треснула. Чувство вины — огромное, черное, мучительное — хлынуло в душу. Это она! Она виновата. Зачем его позвала, не зная, что происходит в кабинете?

— Илюша… Илюшенька… — она припала к его груди, не обращая внимания на кровь, пачкающую ее лицо и одежду.

Слезы брызнули из глаз. Она целовала холодный лоб Ильи, закрытые веки, посиневшие губы. Целовала жадно, исступленно, словно пыталась вдохнуть в него свою жизнь, поделиться своим дыханием.

— Прости меня, дуру, прости… Я люблю тебя, слышишь? Люблю! Только живи! Не умирай, пожалуйста…

Илья лежал неподвижно. Его грудь поднималась редко, с трудом, словно каждый вдох стоил ему титанических усилий.

Где-то вдалеке завыла сирена «Скорой». Но для Вали сейчас во всей вселенной были только они двое на холодном полу, и тонкая ниточка пульса под ее пальцами, за которую она держалась, как за соломинку надежды.