Этот день, начавшийся с боевого настроя следственно-оперативной группы, к обеду стал для всех самым черным днем в году.

Сначала небо затянуло низкими и брюхатыми свинцовыми тучами, но дождь так и не пролился, несмотря на удушливую влажность. А потом, как гром среди ясного неба, у ворот лагеря возник Сергей.

Он стоял у проходной, за решетчатым забором, отделявшим территорию лагеря от внешнего мира. Нелепый в своем слишком теплом осеннем плаще, он сжимал в руках букет поникших гвоздик, завернутых в мокрую газету.

Валя, увидев его из окна корпуса, в первый момент просто перестала дышать. Сердце ухнуло куда-то вниз, в желудок, и там превратилось в ледяной ком. «Это галлюцинация от недосыпа, — мелькнула спасительная мысль. — Не может он здесь быть. Владивосток очень далеко, это другая планета, оттуда не материализуются вот так, посреди дня».

Но человек за воротами шевельнулся, переступил с ноги на ногу, поправляя воротник. Знакомый жест. До боли знакомые сутулые плечи.

Валю словно пронзило током: «Димка!»

Единственная причина, по которой Сергей мог примчаться через всю страну — это сын. Значит, с Димкой беда. Болезнь? Авария? Господи, только не это…

Она вылетела из корпуса, не помня себя. Ноги путались, земля плыла. Она бежала по аллее, расталкивая попадавшихся навстречу пионеров, и в голове набатом бился только один вопрос: «Жив? Жив?!»

У ворот она остановилась, вцепилась в холодные прутья.

— Сережа… Что?! Что с Димкой?!

Сергей вздрогнул, поднял на нее глаза. Он выглядел постаревшим, осунувшимся. Темные круги под глазами, трехдневная щетина, которую раньше он себе никогда не позволял. Прежнее красивое, холеное лицо, которое она когда-то так любила, сейчас казалось смятым, как бумажный лист.

— Валюша… — выдохнул он. Голос хриплый, надтреснутый. — С Димкой все хорошо. Он в круглосуточном саду. Я звонил воспитательнице перед вылетом.

Валя прижалась лбом к прутьям, чувствуя, как слабеют колени.

— Слава богу… — прошептала она. — Но ты… Зачем здесь?

— Я за тобой приехал, — он протянул руку сквозь решетку, пытаясь коснуться ее плеча. — К тебе.

Она смотрела на его пальцы — длинные, музыкальные, с обручальным кольцом, которое он так и не снял. Или надел снова?

Она пыталась найти в себе хоть какие-то чувства к бывшему мужу. Радость? Злость? Ностальгию? Она прислушивалась к душе, как врач слушает пациента, но улавливала только глухую пустоту и усталость. Тот огонь, что сжигал ее три года назад, уже прогорел дотла. Осталась только зола.

Дежурный на КПП, видя состояние Вали, молча открыл калитку.

Сергей шагнул внутрь, неловко сунул ей гвоздики.

— Прости, помялись в самолете… Валя, нам надо поговорить.

Они сели на мокрую скамейку у пустой эстрады. Сергей говорил быстро, сбивчиво, хватая ее холодные ладони своими горячими, влажными руками.

— Я все осознал, Валя. Я был идиотом. Эта… она ничего не стоит. Пустышка. Я страшно разочаровался в ней. Я не могу без тебя. Поверь, я места себе не нахожу. Квартира пустая, тишина эта давит… Я сорвался, прилетел ближайшим рейсом.

Он заглядывал ей в глаза в поисках остатков некогда большой любви, к которой привык за годы совместной жизни.

— Поехали со мной! Прямо сейчас. К океану, к сыну. Заживем по-новому. Я на коленях ползать буду, только вернись! Димка тебя тоже ждет. Он все время спрашивает про тебя.

Его слова сыпались градом, но Валя чувствовала лишь холодное отторжение. Ей хотелось выдернуть руки и отодвинуться от этого человека, пахнущего мокрой псиной. Этот, некогда красивый, кающийся мужчина был ей чужим. Но, говоря о сыне, он бил в самое больное, в незаживающую рану. И от этого ее словно разрывало на части.

— Сережа, — произнесла она, пытаясь отстраниться. — Ты понимаешь… у меня работа… Хотя нет. Что я говорю! Не в работе дело! Я не могу быть с тобой. Все умерло, понимаешь? Между нами уже нет ничего… Мне только бы сына повидать…

— Ничего не умерло! — Сергей почти кричал. — Ты упираешься из-за работы! Но ты женщина, Валя! Ты мать! А чем занимаешься? Трупы режешь и за маньяками бегаешь! Посмотри на себя — ты уже превратилась в тень той прежней Валентины! Поехали к сыну!

Илья стоял поодаль у дерева и курил одну за одной. Он не подходил. Не имел права. Он видел, как этот чужой мужик держит Валю за руки, как она плачет. Илья чувствовал, как внутри него рушится все, что он строил в своей душе последние годы. Надежда, будущее, семейное счастье — все летело в пропасть.

Мимо прошел Туманский. Он только что вернулся из кабинета директора, черный как туча. Увидев сцену у эстрады, остановился.

Валя, заметив его, вскочила со скамейки и подбежала. Лицо было мокрым от слез, губы дрожали.

— Максим Николаевич… Отпустите меня в отпуск. Я прошу. За свой счет, увольнением, как угодно… Я должна ехать к сыну.

Туманский даже за платком в карман полез, чтобы вытереть внезапно проступившую на лбу испарину.

— Валюша… Ты что? Сейчас? В самый ответственный момент? Мы же почти у финиша. Мы без тебя как без рук, без глаз. Ты же мой лучший и единственный эксперт.

— Ваша работа убивает ее! — подскочил Сергей, нависая над следователем. — Вы эгоист! У нее семья рушится, а вам лишь бы галочку в отчете поставить! Я ее забираю!

Максим промолчал. Он видел состояние Вали. «Разрывается, — подумал он. — Чувство долга против материнского инстинкта. Неравный бой».

Хорошо, что подбежал пионер из младшего отряда с сообщением из штаба, иначе напряженный разговор вполне мог перерасти в ссору.

— Товарищ Туманский! — писклявым голосом объявил посыльный. — Вас к телефону! В кабинет директора! Срочно!

Максим с облегчением выдохнул.

— Ну вот, хоть какая-то передышка после всех этих… драм.

Максим быстрым шагом направился к административному корпусу. Вернулся он минут через десять, и лицо его было серым, как пепел.

Закуривая на ходу, он подошел к любовному треугольнику. Валя, Сергей и Илья смотрели на него с недобрым предчувствием.

— Ну что, товарищи, — глухо произнес Туманский. — Поздравляю. Приплыли.

— Что там? — спросил Илья.

— Звонили из области. Передали «просьбу» из обкома. Мягкую такую, с душком. Нам настоятельно рекомендуют свернуть расследование. Закрыть дело в связи с отсутствием состава преступления по пропавшим детям и явным суицидом Гузя.

— А если мы откажемся? — спросила Валя, вытирая слезы.

— А если откажемся, то нам обещана веселая жизнь. Партийные проверки группы, прокурорский надзор с пристрастием. Нам перекрывают кислород. Местному МВД дан приказ блокировать любую помощь: ни машин, ни экспертов, ни доступа к базам. Ни один свидетель нам больше ни слова не скажет.

Максим горько усмехнулся и добавил:

— Они пошли ва-банк. Грозят выходом на ЦК КПСС с требованием отзыва группы за профнепригодность и дестабилизацию обстановки. В итоге — мое увольнение с волчьим билетом, а вам — строгачи в личное дело и ссылка в районные отделения перебирать бумажки.

Повисла тишина. Лагерь, украшенный разноцветными флажками и пионерскими песнями, вдруг показался клеткой.

Сергей злорадно хмыкнул:

— Вот видите? Вам сама судьба говорит. Валя, поехали. Здесь тебе ловить нечего, кроме неприятностей.

Валя переводила взгляд то на Максима, то на Илью. В ее широко раскрытых глазах угадывалась паника.

Илья молчал. Он понимал: это конец. Группу разгонят. Валя уедет. Дело закроют. Убийца останется на свободе. И он, Илья, останется один, с разбитой головой и разбитым сердцем.

Туманский достал папиросу, смял мундштук, но прикуривать не стал.

— Пат, — сказал он. — Классический пат. Фигуры на доске есть, а ходить некуда.

Они стояли под серым небом, четверо людей, каждого из которых в этот момент жизнь загнала в свой персональный, глухой угол.