Максим подтягивался на перекладине. Раз, два, три… десять, одиннадцать. Мышцы горели, но он не останавливался. Двенадцать, тринадцать.

— Отличная форма, товарищ следователь!

Туманский спрыгнул на землю, обернулся. Шевчук шел по дорожке, улыбался натянуто.

— Спасибо, — буркнул Туманский, вытирая лоб ладонью.

Директор остановился рядом, руки за спиной.

— У меня в вашем возрасте уже одышка была. А вы — молодец.

Туманский посмотрел на него.

— Когда родителям сообщите?

Улыбка Шевчука потухла.

— О чем?

— Ну не о вашей одышке, конечно же. О пропаже детей. Или вы думаете, родители будут спокойно ждать возвращения детей до конца августа?

Шевчук отвел взгляд.

— Ну… мы же не хотим раньше времени поднимать панику. Вдруг они найдутся.

Туманский начал с многозначительным видом потирать ладони.

— У меня в тринадцать ноль-ноль назначен контрольный звонок дежурному по штабу Прикарпатского военного округа. И я ему доложу, что необходимость в солдатах по-прежнему не отпала. Штаб выделит роту. В полной боевой. Они приедут сегодня же. Это сто человек, Шевчук!

Директор приоткрыл рот и растерянно произнес:

— Сто человек… Но может, подождем еще сутки? Вдруг дети вернутся сами…

Туманский шагнул к нему ближе. Голос стал жестким, как сталь.

— А если бы пропал ваш сын, вы тоже бы выжидали денек, второй, третий? Я вообще не понимаю, почему вы не в лесу сейчас. Почему не кричите, не ползаете по кустам, не стучите в железные тарелки! Трое детей пропали. Трое! А вы сидите в своем кресле и считаете, как бы не поднять панику.

Шевчук непроизвольно сделал шаг назад, споткнулся о корень и едва не упал.

— Я… я делаю все, что могу…

— Вы делаете все, чтобы сохранить тишину. А дети вас меньше всего волнуют.

Туманский натянул на влажный торс футболку и быстро пошел в сторону административного корпуса.

Шевчук остался стоять у перекладины, глядя на нее с таким видом, словно собирался подпрыгнуть, ухватиться и начать подтягиваться.

* * *

Туманский шел мимо санчасти, когда увидел Никифора, выходящего из двери. Максим резко развернулся и направился к вожатому. Не сбавляя темпа подошел к нему почти вплотную и толчком в грудь затолкал обратно в санчасть. Прижал к стене жестко, как при задержании. Никифор, совершенно не ожидая такого поведения со стороны следователя, опешил и не оказал даже маломальского сопротивления.

— Слушай меня внимательно, — сказал Туманский тихо, но так, что каждое слово было как удар. — У тебя есть одна минута. Ты мне сейчас чистосердечно рассказываешь, куда дел детей. Или их найдут военные. Но тогда разговор с тобой будет уже другой. Лично я тебя мордой в пол положу и застегну наручники. Понял?

Никифор смотрел на него спокойно. Слишком спокойно.

— Делайте, что считаете нужным. Мне вам нечего ответить.

Туманский стиснул зубы. Рывком схватил ворот рубашки Никифора, дернул. Пуговицы полетели на пол. Рубашка распахнулась, оголив ключицу.

И Туманский увидел у основания шеи, справа, лиловый след укуса с остатками зеленки по краям. Никифор дернул плечами и вернул воротник рубашки на прежнее место.

— Что это?

— Ничего.

— У вас тут вампиры завелись?

Дверь кабинета распахнулась, и в коридор вылетела врач Ирина в белом халате. Она ахнула, прижала ладонь ко рту, шокированная зрелищем: Никифор у стены, рубашка разорвана, Туманский нависает над ним. На секунду она застыла, потом бросилась вперед, почти бегом.

— Что вы делаете?! Отпустите его!

Она схватила Туманского за руку, потянула на себя, хотя в сравнении с ним казалась ребенком: ни рост, ни вес, ни слабые силы никак не повлияли на мощную хватку следователя.

— Немедленно отпустите! Вы не имеете права!

Туманский не двигался. Все так же пристально смотрел Никифору в глаза, прикрытые стеклами круглых очков. Тот покорно стоял у стены, рубашка разорвана, волосы взлохмачены. И на его лице не было никаких признаков страха. Что-то другое. Усталость. Обреченность. Равнодушие.

Врач стояла между ними. Она смотрела на прижатого к стене Никифора снизу-вверх, и ее взгляд выражал боль и отчаяние. У женщин такой взгляд обычно сопровождается криком. Но Ирина лишь тяжело дышала и машинально поправляла упавшую на лоб прядь волос.

— Вы не можете так с ним… — уже тише и спокойнее произнесла она, взглянув на Туманского. — Он ничего не сделал… вы не имеете права…

Воспользовавшись тем, что следователь больше никого не бьет и ничего не рвет, Ирина еще сильнее втиснулась между мужчинами. Теперь получалось так, что Туманский плотно прижимался к ее груди. Позиция складывалась нелепой и двусмысленной, следователь отпустил вожатого и отошел.

— Уходите. Пожалуйста, уходите, — прошептала Ирина.

Никифор сразу же принялся поправлять воротник рубашки, пытаясь нащупать оставшиеся пуговицы. Ирина по-прежнему стояла к Никифору спиной, прижимаясь к нему. Любой увидел бы, что врач не разнимает дерущихся мужчин, а защищает одного из них. Может, как врач пациента. Или как мать ребенка.

Туманский развернулся, пошел к двери. Открыл ее. Обернулся на пороге.

— Это и есть тот самый мальчик, который упал и ободрал коленку? — он с усмешкой кивнул на вожатого и хлопнул за собой дверью.