Илья встал из-за стола.

— Схожу за добавкой чая.

Он двинулся в сторону раздачи. Валя проводила его взглядом, потом посмотрела на Никифора. Тот доедал сырник медленно, как могло показаться — без аппетита, но следуя пионерскому правилу «чистых тарелок».

— Валя, — сказал он, не поднимая глаз. — У меня к вам, может быть, несколько странный вопрос.

— Какой?

— Мы не встречались раньше?

Валя замерла. Вилка застыла на полпути.

— Не думаю.

— А мне кажется, что встречались. — Никифор поднял глаза. Посмотрел на нее исподлобья. Взгляд короткий, быстрый. Потом снова опустил глаза. — Может, в Москве? Или еще где?

— Я бы запомнила.

— А я запомнил. — Он улыбнулся. — Лица я запоминаю хорошо. Особенно женские.

Валя отпила чай. Сердце билось быстрее, чем обычно.

— Вам нравятся «Битлз»? — спросила она, меняя тему.

Никифор встрепенулся, расправил плечи.

— Конечно! Я битломан. А вы?

— И я.

— Серьезно? — Он оживился. — Какая любимая песня?

— «Yesterday». А у вас?

— «Let It Be». Хотя «Hey Jude» тоже хороша. И «Come Together».

— «Eleanor Rigby», — добавила Валя.

— О, да. Это сильная вещь.

Они оба улыбнулись. Нашли общий интерес. На секунду напряжение спало.

— Вы откуда, Джон? — спросила Валя.

— Со Львова. Родился там.

— Родители?

— Были. — Никифор допил чай, поставил стакан на край стола. — Инженеры. Мать работала на заводе, а отец в проектном институте. Оба погибли в автокатастрофе, когда мне было четырнадцать.

Голос спокойный, ровный. Так не лгут. Или же это легенда, отработанная за многие годы.

— И вы остались один?

— Нет. Меня взяла тетя. Сестра отца. В Ивано-Франковске жила. Я там школу закончил, потом педагогический институт.

— А почему решили работать вожатым?

Никифор на секунду задумался.

— Нравится работать с детьми. Они искренние, настоящие. Еще не научились прятаться под маской. Видишь их насквозь — кто трус, кто герой, кто подлец. У взрослых все сложнее.

Валя смотрела на него. Что-то в его манере говорить, в том, как он отводил взгляд, в том, как сидел — все было знакомым, узнаваемым. А он сидел чуть подав плечи вперед, будто готовился по команде вскочить и убежать. Смотрел из-под бровей — быстро, коротко, словно не хотел, чтобы его взгляд поймали и обо всем догадались.

Тот мальчик вел себя так же. И смотрел так же.

Но про Никифора нельзя было сказать, что он чего-то боялся. Да, создавалось впечатление, что он был в готовности к каким-то действиям, но им управлял отнюдь не страх. Он был спокоен. Уверен. Красив. Улыбчив.

Нет. Это не он. Не может быть…

— Валя, — сказал Никифор тихо, почти шепотом. — Вы знаете, я лица помню… как долги.

Валя вздрогнула.

— Что?

— Ничего. — Он встал, взял поднос. — Не обращайте внимания. Я иногда несу чепуху.

Он ушел. Валя осталась одна за столом.

Все сходилось. Манера прятать взгляд. Поза — сжатая, настороженная, готовая к решительным действиям. И эти слова: «Я лица помню… как долги».

Это был он. Тот мальчик из ее детства.

Но если это так, значит, все, что он рассказывал про Киев, про родителей-инженеров, про тетю в Одессе — ложь. Красивая, отработанная, тщательно сложенная ложь.

И если он соврал об этом — о чем еще может соврать?

Валя отпила остывший чай.

Она не хотела встречаться с тем мальчиком годы спустя. Она не хотела возвращения той мучительной боли и стыда за него…