В самые беспросветные мгновения человеческого бытия рождается возможность. Никто не знает, откуда протянется рука помощи и кому выпадет жребий сделать решающий выбор. Но время от времени в человеке пробуждается сила, позволяющая ему стать чем-то большим, чем он был доселе.

Она падала.

И падала.

И падала.

Долго, бесконечно долго, словно в затяжном ночном кошмаре.

Тело казалось невесомым, лишенным опоры, но в то же время наливалось свинцовой тяжестью, пока она погружалась в бездну.

Но пробуждения не случилось. Она не почувствовала под собой мягкую перину, не выдохнула с облегчением, осознав, что все это – лишь игра воображения.

В этот раз это не было фантазией.

Это было реальностью – и она продолжала… падать.

Глубже и глубже.

Проваливаясь в саму себя, в бездонный колодец на задворках собственного разума.

По мере того как Вик погружалась во тьму, пространство вокруг нее становилось осязаемым.

Серый густой туман, похожий на пепельный дым догорающего костра, сдавливал грудную клетку.

Каждая попытка сделать вдох наполняла легкие ледяным паром.

Холод проникал под кожу, превращая кровь в острые осколки льда, сковывающие вены.

Тишину этого внутреннего склепа разорвал нечленораздельный вопль.

Звук, полный первобытной муки, который, казалось, принадлежал не ей, а самой смерти.

Бесформенные тени кружили в сером мареве. Были ли они такими же пленниками небытия, падающими сквозь пустоту?

Вик не помнила, как оказалась здесь.

Вик не помнила ничего.

Субстанция вокруг стала плотной, почти осязаемой, замедляя ее движение. Она отчаянно хватала ртом воздух, но легкие наполняла лишь холодная пустота.

Наконец она ударилась о поверхность.

Эта «земля» ничем не отличалась от тумана, но падение прекратилось.

Вик лежала на невидимом полу, задыхаясь в попытке сделать хотя бы один настоящий вдох.

Перед глазами все плыло, сознание пульсировало от нехватки кислорода.

«Сколько раз, – мелькнула горькая мысль, – мне суждено умереть за один этот день?»

Руки и ноги налились свинцом, отказываясь подчиняться воле. Вик барахталась в серой вязкой массе, но каждое движение лишь сильнее увязало в ней, как у мухи в паутине. Она боролась с отчаянием обреченной, пока наконец не сумела перевернуться на живот.

Уперев ладони в зыбкую опору, она попыталась оттолкнуться. Локти мелко дрожали от запредельного напряжения, но едва ей удалось приподняться, как сама атмосфера этого места превратилась в гигантскую невидимую ладонь. Она придавила ее сверху, тяжелым и властным жестом вминая обратно в бесформенный пол.

С трудом приподняв голову, Вик замерла: прямо перед ее лицом лежали две ладони.

Она мгновенно их узнала.

Это были ее руки.

На указательном пальце левой руки белел шрам в форме полумесяца.

Вик отчетливо вспомнила, как его получила.

Ей было семь – или около того. Она помнила ту старую табуретку в горошек, которую вытащила из-под раковины, чтобы казаться выше. Она стояла на ней босиком, пошатываясь на хлипких ножках, и старательно резала овощи для ужина, пока мать не отвернулась. Одно неловкое движение – и лезвие вошло в плоть.

Мередит была рядом.

Мередит.

Ее мама.

Перед внутренним взором Вик всплыл образ матери – копна рыжих волос, вечное движение, неукротимая энергия. У мамы были те самые мягкие руки, которые с каждым годом становились все больше похожи на руки самой Вик. Она помнила их прикосновение: как мама бережно обхватывала ее лицо ладонями и запечатлевала поцелуй на лбу.

Боже, как сильно она ее любила. В их маленькой вселенной мама была ослепительным солнцем, а Вик – лишь крошечной, зависимой планетой, обреченной вечно вращаться на ее орбите. Она была готова провести так целую вечность, согреваясь в лучах этой безграничной любви.

Лицо матери озарилось той самой широкой, открытой улыбкой, от которой всегда становились видны десны – верный знак ее искренней радости. Но в один миг этот свет погас. Острое лезвие сорвалось, глубоко рассекая кожу, и на чистую доску хлынула кровь.

Мередит метнулась к столу, на ходу подхватывая полотенце. Она прижала ткань к ране с отчаянной силой, стараясь унять пульсирующую кровь, и все шептала, как заведенная: «Прости меня, милая, прости…»

Она вспомнила плач. Но это была не она – по крайней мере, ей так казалось.

Это плакал Генри.

Генри.

Тогда он был совсем крошечным, еще меньше ее самой. Он сидел в детском стульчике в дальнем углу кухни, дрыгая ножками и выкрикивая свои требования, как маленький тиран.

Но увидев кровь, он внезапно замолк, а затем залился слезами. Может, его напугал вид алой лужицы на столе, а может – ее собственная реакция. Она была в ужасе, ей было больно, и этот страх, передавшийся брату, напугал его до смерти.

Она вдруг осознала: его нельзя пугать. Ей нужно быть храброй, чтобы Генри успокоился. Именно тогда, будучи совсем крохой, она впервые примерила на себя эту роль – защитницы.

Стоило ей поддаться панике, как страх тут же отражался в глазах брата.

Нужно было взять себя в руки. Забыть о боли, подавить дрожь.

Главное – чтобы Генри перестал плакать. Разве она не могла совладать с такой пустяковой раной? Ведь она была старшей. Она была обязана справиться.

– Уик! – вопил он со своего пластикового трона, еще не выговаривая твердую «в». – Уик!

Маленький Генри надрывался на всю кухню, потому что не мог вынести ее боли. Его крик был пронзительным и требовательным, пока Вик не подошла к нему вплотную. Она накрыла его пухлую ладошку своей здоровой рукой и заставила себя улыбнуться.

– Все хорошо, Генри. Видишь? – Она подняла руку, обмотанную полотенцем, как знамя победы. – Мне совсем не больно.

Он расплылся в ответ в щербатой детской улыбке, и в тот момент ей действительно стало легче. По крайней мере, тогда.

Когда прошлое окончательно отступило, Вик захлестнула ледяная уверенность: «в порядке» уже не будет никогда. Фрагменты реальности вонзались в память, как осколки стекла: замок. Побег. Тварь в лесу. Алые пятна на снегу. Ее собственная кровь.

Все было кончено. Она пыталась стать щитом для Генри, но рухнула сама. У нее отняли все – из-за ненасытных монстров, из-за интриг Ордена и Братства, из-за мира, чьих жестоких правил она так и не постигла.

Отчаяние, густое и едкое, как дым, перехватило горло.

Как они посмели?

Как посмели забрать ее жизнь, ее брата, ее саму?

Все, что было уникальным, живым и неповторимым, принадлежало только ей.

Ярость, раскаленная и дикая, вытеснила страх.

Вик в исступлении забарабанила кулаками по полу. Снова и снова, пока не осознала: это не твердь. Это был тот же вязкий пар, что заполнял ее легкие, сплетенный в плотную удушающую ткань.

Она вцепилась в него пальцами. Вырывала клочья этой серой субстанции, словно могла прогрызть путь из клетки, если соберет в кулак достаточно нитей. Она рвала их, кромсала, отбрасывая распадающиеся ошметки в сторону. Перед ней наконец зияла дыра в потрепанном пепельном покрывале небытия.

Вик не раздумывая протиснулась в этот разлом.

В глубине этого разлома мрак сгустился, словно невидимые струны стянулись в тугой узел. Вик не пыталась выбраться – она намеренно шла вперед, в самую сердцевину абсолютной тьмы. Она затаила дыхание, кожей чувствуя, что здесь она не одна.

Там, во мгле, вырисовывался силуэт. Он казался материальным лишь потому, что был плотнее и темнее окружающего дыма – живое пятно в ткани небытия. Стоило Вик в испуге отпрянуть, как тень повторила ее движение. Незнакомец не нападал и не шевелился, он застыл в зеркальном ожидании.

Когда она подалась вперед, фигура качнулась ей навстречу. Они оказались лицом к лицу, разделенные лишь парой сантиметров полумрака. Из пустоты на Вик уставились глаза, налитые кровью – две пылающие багровые точки. Она широко раскрыла рот в крике, но в этой тишине не родилось ни звука.

Существо отшатнулось, его лицо исказилось, а челюсть отвисла в безмолвном вопле, точно повторяя ее собственный ужас. Вик смотрела на этого двойника, а он смотрел на нее, и оба они кричали в пустоту, запертые в кошмарном отражении друг друга.