«Спецсектор» ВЦ АН СССР располагался в подвале, за стальной дверью с кодовым замком. Раньше здесь был архив, теперь — штаб операции. Стены обшили звукоизоляцией, поставили длинный стол и грифельную доску.

Воздух здесь был спертым: пахло нагретой изоляцией, застарелым табаком и подвальной сыростью.

Я сидел в углу, наблюдая за реакцией группы.

Академик Мастрюков стоял у доски, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то зажигал звезды над Байконуром.

— Товарищи, — голос директора дрожал от волнения. — То, что нам предстоит… это не просто внедрение АСУ. Это симфония!

Он размашисто нарисовал мелом круг.

— БН-800. Реактор на быстрых нейтронах. Это сердце. Оно качает бесконечную энергию. Мы замыкаем топливный цикл, мы получаем плутоний, мы сжигаем его снова. Перпетуум мобиле!

Рядом он нарисовал квадрат.

— ОГАС. Это мозг. Он считает, распределяет, оптимизирует. Он видит каждый киловатт.

Мастрюков соединил круг и квадрат жирной линией.

— Мы создаем организм! Живой, мыслящий организм советской экономики. Если мы сделаем это в Свердловске-46, то через пять лет вся страна станет единой кибернетической сетью.

Я сидел в углу, наблюдая за реакцией группы.

Профессор Коган кивал, протирая очки. Ему, старому системщику, нравилась красота замысла.

Жанна Берг, «железная леди», курила «Беломор», щурясь от дыма. На ее лице читался скепсис практика: «Гладко было на бумаге…»

Нудельман сидел, уткнувшись носом в стол, и, кажется, спал с открытыми глазами. Ему были неинтересны лозунги.

А вот Валера Волков…

Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу. Дорогой вельветовый пиджак, на руке — японские часы «Seiko». Он слушал академика с легкой, снисходительной улыбкой, словно взрослый слушает ребенка, рассказывающего про Деда Мороза.

— Спасибо, Аркадий Петрович, — я поднялся, прерывая полет мысли директора. — Вводная отличная. А теперь спустимся с небес на землю.

Мастрюков осекся, сел на место. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Стало холоднее.

— Вам оформлен допуск к гостайне по форме номер один, — я обвел взглядом присутствующих. — Подписка о неразглашении, которую вы дали — не простая формальность. Статья 75 Уголовного кодекса РСФСР. Разглашение государственной тайны. От двух до пяти лет. А если с передачей за рубеж — статья 64. Измена Родине. Вплоть до высшей меры.

Я прошелся вдоль стола.

— Враг здесь — не абстрактный империализм с плакатов. Промышленный шпионаж и диверсии — это реальность. Западные спецслужбы сделают всё, чтобы сорвать запуск единой энергосети. Потому что технологический паритет их не устраивает.

В тишине раздался смешок.

Тихий, интеллигентный, но отчетливый.

Это был Волков.

— Вам смешно, Валерий Николаевич? — я остановился напротив него.

Волков пожал плечами, не меняя расслабленной позы.

— Простите, Виктор Сергеевич. Просто… ну, зачем этот пафос? «Враг не дремлет», «Западные спецслужбы»… Мы же взрослые люди.

Он обвел рукой комнату.

— Мы занимаемся автоматизацией. Да, важной. Но зачем американцам нам вредить? Они прагматики. Они бизнесмены.

— И что? — я прищурился.

— А то, — Волков улыбнулся своей обаятельной улыбкой, от которой млели лаборантки. — Что мы им не конкуренты. Давайте будем честными, коллеги. В микроэлектронике мы отстали навсегда. Их IBM, их Intel — они на другой планете. Зачем им ломать наши счеты? Они смотрят на нас, как на папуасов с калькуляторами. Им нет смысла воевать с нами, им проще продать нам свои старые технологии за нефть.

В комнате повисла тягостная тишина. Коган испуганно вжал голову в плечи. Мастрюков покраснел.

Волков озвучил то, о чем шептались на кухнях.

— Значит, папуасы? — переспросил я тихо. — Не конкуренты?

— Технически — нет, — развел руками Волков. — Увы.

Я достал массивный пластиковый кофр и аккуратно опустил его на стол перед Волковым. Щелкнул замками. Внутри, в противоударном ложементе, лежала бобина с магнитной лентой стандарта IBM. На боку — инвентарный номер Министерства энергетики США.

Его улыбка медленно сползла.

— Что это? — его голос дрогнул. Но это был не страх, а охотничий азарт.

— Исходный код системы SCADA, — жестко сказал я. — Управляющий контур для атомных станций следующего поколения от корпорации «Вестингауз».

По залу пронесся вздох. Жанна Берг выронила папиросу. Нудельман поднял голову, и в его глазах вспыхнул хищный блеск.

Я наклонился к самому лицу Волкова.

— Мы не будем писать код с нуля, Валерий Николаевич. Мы возьмем их лучшее оружие, разберем его, выпотрошим, русифицируем и заставим работать на нас.

Волков смотрел на контейнер как завороженный. Он даже потянулся к нему рукой, но отдернул.

— Вы хотите сказать… — прошептал он. — Что мы будем адаптировать… ворованное?

— Трофейное, — поправил я. — Мы забираем свое. В фундаментальной науке мы их обогнали, но в прикладной отстали. Пора уравнять шансы.

Я выпрямился.

— Ваша задача, товарищи — сделать так, чтобы ни одна строчка кода не выдала происхождения. Для всего мира это должна быть советская система. Пора перейти от слов к делу, все условия для вашей работы созданы.

Вечер на Лубянке наступает не тогда, когда за окнами гаснут московские фонари, а когда в коридорах стихает дробный стук каблуков машинисток и замолкают телефоны спецсвязи. Это особое время — «оперативная пауза», когда дневная суета сменяется ночной, более тяжелой и вязкой работой.

В кабинете Зуева шторы были задернуты наглухо, отсекая площадь Дзержинского от государственных тайн.

Полковник стоял под портретом Андропова, заложив руки за спину. Он выждал театральную паузу, оглядывая присутствующих. Кроме меня и Серова, в кабинете находились еще двое: майор Тепляков — грузный, с одышкой и вечно красным лицом гипертоника; и капитан Гусев — молодой, цепкий, похожий на гончую, взявшую след.

— Товарищи офицеры, — голос Зуева был глуховатым, но в тишине кабинета он звучал как гонг. — Приказом Председателя Комитета Государственной Безопасности СССР номер 453 по личному составу…

Мы вытянулись. Даже Тепляков втянул живот, вспомнив строевую молодость.

— «майору Серову Юрию Петровичу присвоено очередное воинское звание — подполковник».

Серов шагнул к Зуеву. На его широкой ладони лежали погоны. Два просвета, две большие звезды. Золото на темно-синем фоне казалось неестественно ярким в свете настольной лампы.

Юрий Петрович принял их бережно, словно это была не ткань и металл, а хрупкая реликвия. Вытянулся по стойке смирно и горда выпалил:

— Служу Советскому Союзу!

Зуев пожал руку Серову, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и этот жест послужил сигналом: официальная часть окончена.

— Юра, поздравляю!

— Спасибо, Николай Иванович, — Серов позволил себе скупую улыбку.

— А звездочки обмыть надо. — проворчал Тепляков. — Иначе ржаветь будут. Примета, знаете ли.

На широком столе для совещаний мгновенно, с отработанной годами оперативностью, организовался натюрморт. Свежий номер «Правды» вместо скатерти. На заголовках передовиц расположились тарелки с тонко нарезанным салом (розовым, с чесноком), бородинский хлеб, источающий тминный дух, и банка хрустящих нежинских огурцов, добытых в буфете.

Зуев лично достал из сейфа бутылку «Столичной» — экспортный вариант, с винтовой крышкой.

— Граненый давай, — скомандовал он.

На стол лег стакан. Тяжелый, с ободком. Зуев аккуратно опустил в него две звездочки. Они звякнули о дно, как гильзы.

Водка полилась густо, тягуче. Зуев позаботился, остудил бутылку в холодильнике буфета. Жидкость поглотила звезды, искажая их грани.

Серов выдохнул, расправил плечи. Взял стакан. Рука — широкая, с въевшейся в пальцы желтизной от табака — не дрогнула.

Все замолчали. Это был не просто тост. Это был ритуал инициации, древний, как сама армия.

Серов встал по стойке смирно, держа граненый стакан на уровне груди.

— Товарищ полковник… — Юрий Петрович выдохнул и опрокинул стакан.

Двести грамм огня ушли внутрь без единого звука. Кадык дернулся лишь раз.

Он поморщился, поймал губами звезды, выплюнул их на ладонь.

— … представляюсь по случаю присвоения очередного воинского звания подполковник!

Свежеиспеченный подполковник с лязгом поставил пустой стакан на газету. Участники мероприятия захлопали в ладоши, отмечая стойкость Серова.

— Добро, — крякнул Зуев, разламывая кусок хлеба. — Прошел проверку. Закусывай, Юра.

Тепляков тут же разлил всем по первой стопке. Напряжение начало таять. Старший по званию, полковник Зуев, поднял свою рюмку:

— Ну, теперь официально. Юра, давай за то, чтобы о твоих победах знала только папка в сейфе, ну и твое руководство, — Намекнул с улыбкой на себя полковник. — О настоящих победах чекиста в газетах не пишут. Если о них заговорили в слух — значит, где-то мы не доработали. Наша слава — это тишина. Давай выпьем за то, чтобы советские люди спали спокойно и даже не догадывались, что их сон заботливо охраняет подполковник Серов. Поздравляю!

Затем поднял рюмку Тепляков, глядя на водку на свет.

— Юрий Петрович, я тебе так скажу. Оперативная работа — это, брат, искусство. Искусство ходить по лезвию и не резать подошвы. Я хочу выпить за твою «чуйку». Сколько раз ты из таких переплетов вылезал, где другие головы складывали… Пусть эти звезды будут тяжелыми на плечах, но легкими на подъем. За удачу. Без нее в нашей конторе — только в архив.

— Спасибо, Володя, — Серов чокнулся с ним. — Удача нам пригодится.

Следом вступил капитан Гусев.

— Товарищ подполковник, скажу прямо: работать с вами — школа. Вы умеете видеть то, что другие пропускают. За профессионализм. И за то, чтобы дома ждали. Тыл — он ведь важнее фронта иногда.

Выпили. Захрустели огурцами. Разговор потек более плавно, перескакивая с служебных тем на житейские, но все понимали: это лишь короткий привал.

Я крутил в руках рюмку, собираясь с мыслями. Мне нужно было сказать не дежурные фразы. Мне нужно было, чтобы Серов понял: я не просто лейтенант, которого он тащит за собой. Я — его зеркало.

— Виктор, — Зуев кивнул мне. — Твоя очередь. Скажи наставнику пару ласковых.

Я встал. Посмотрел на Серова. Его лицо, обычно серое от недосыпа, сейчас раскраснелось, глаза блестели. Но в глубине зрачков все равно жила та ледяная усталость, которая бывает у людей, слишком много знающих.

— Юрий Петрович, — начал я тихо. — Я хочу выпить не за подполковника. Я хочу выпить за учителя.

В кабинете стало тихо. Тепляков перестал жевать.

— Ты помнишь, как учил меня в самом начале? Оперативному прагматизму. Ты показал, что иногда милосердие к врагу — это преступление перед своими. Что результат важнее белых перчаток.

Я поднял рюмку выше.

— Спасибо тебе за эту науку, командир. За жесткость твою спасибо. Если бы ты меня тогда, в начале, не ломал через колено — я бы сейчас здесь не стоял. За тебя. За твою спину, за которой надежно, как за бетонной стеной. И за то, чтобы нам никогда не было стыдно смотреть в зеркало по утрам.

Мы чокнулись рюмками, и я выпил залпом, обжигая горло.

Серов медленно поднялся, протянул мне руку через стол. Его ладонь была горячей и шершавой.

— Спасибо, Витя.

Он крепко сжал мою руку.

— Я рад, что ты всё понял. С таким напарником не страшно и к черту в пасть.

Зуев разлил по новой — «на посошок».

— Ну что, философы, — усмехнулся полковник, глядя на нас. — Лирика кончилась. Прагматизм, говоришь? Вот он вам завтра и понадобится.

Он кивнул на карту СССР, висящую на стене, где красный кружок обводил невидимый город в тайге.

— Там, на Урале, сейчас такой узел завязывается… Главное — результат.

Мы выпили стоя.

За окном падал мокрый снег, заметая следы на площади Дзержинского. В кабинете пахло табаком, водкой и тем особым запахом мужского братства, который возникает только перед боем.

Серов спрятал звезды в карман пиджака, ближе к сердцу.

Утром я уже работал на своем объекте, не замечая легкого похмелья. Спецсектор ВЦ АН СССР напоминал аквариум. Одна стена машинного зала была полностью прозрачной — звуконепроницаемое стекло отделяло «мозговой центр» от коридора, где стояли мы с академиком Мастрюковым.

В зале стояла тишина, нарушаемая только гулом кондиционеров и дробным перестуком клавиш. Но для меня это была музыка. Симфония, в которой решалась судьба страны.

— Посмотрите на них, Виктор Сергеевич, — прошептал Мастрюков, прижимаясь лбом к стеклу. — Это же оркестр. И они играют музыку будущего.

Я смотрел.

За центральным терминалом, как за роялем, сидел Валерий Волков.

Он не сутулился, не ерзал. Его спина была прямой, а длинные пальцы летали над клавиатурой с грацией пианиста. Он не просто писал код — он дирижировал потоками данных.

На мониторах перед ним бежали каскады символов.

— Волков — гений архитектуры, — прокомментировал академик. — Он не переписывает американский код. Он вживляет его в нашу систему. Он нашел способ заставить их ядро SCADA работать с нашими дубовыми контроллерами. Эстет!

Я включил громкую связь, чтобы послушать, о чем они говорят внутри.

— … Грубо, Жанна, очень грубо, — донесся из динамиков бархатный голос Волкова. — Ты паяешь перемычку там, где нужно менять протокол. Это варварство.

— Варварство — это твои тайминги, Валера! — огрызнулась Жанна Берг. Дым от ее «Беломора» тянуло в вытяжку. — У нас датчики аналоговые, им плевать на твою эстетику. Им нужен сигнал!

— Коган! — Волков, не оборачиваясь, щелкнул пальцами. — Убери шумы в канале. Жанна опять «фонит».

Профессор Коган, обложенный справочниками, только кивнул и начал быстро вводить команды.

— Делаю буферную зону, — пробормотал он. — Валера, ты гонишь поток слишком быстро. Наши шины не выдержат.

— Выдержат. Я оптимизировал пакеты. Это же «Вестингауз», Боря! У них код дышит! Это не наши кирпичи, это песня!

Я нахмурился. Опять это восхищение.

— Волков все время так? — спросил я Мастрюкова.

— Что?

— Хвалит американцев?

— Ну… — академик замялся. — Он профессионал, Виктор Сергеевич. Он видит качество. Объективно говоря, этот софт — шедевр.

Я перевел взгляд в угол зала.

Там, отгородившись от всех баррикадой из перфокарт, сидел Нудельман.

Он ничего не делал. Просто смотрел в монитор, где в автоматическом режиме прокручивался исходный код американской программы.

В его позе была абсолютная, пугающая неподвижность. Глаза бегали по строчкам, считывая логику чужого разума.

— А этот? — кивнул я. — Дармоедствует?

— Что вы! — Мастрюков даже руками замахал. — Илья Исаакович — наш главный фильтр. Он ищет аномалии. Закладки. Логические бомбы.

— И как?

— Чисто. — Академик улыбнулся. — Он не нашел ни одного вредоносного алгоритма. Это «чистый» дистрибутив, Виктор Сергеевич. Мы украли стерильный продукт!

В этот момент Нудельман в зале поднял руку.

Волков тут же замер.

— Тише! — скомандовал он. — Илья, что там?

Нудельман медленно повернул голову к Волкову.

— Здесь, — он ткнул пальцем в экран. — Библиотека Predict_V2.

— Ошибка? — напрягся Коган.

— Нет. Пустота.

Нудельман встал и подошел к Волкову, глядя на него снизу-вверх своими безумными глазами.

— Это тело без души, Валера. Ядро работает идеально. Но здесь нет модуля прогностики. Нет мозга, который предсказывает поведение реактора.

— Естественно, — фыркнул Волков. — Это базовая версия. Прогностику они планировали дописать в следующем релизе.

— Жаль, — тихо сказал Нудельман. — Очень жаль.

— Почему?

— Потому что без этого модуля формула не сходится.

Нудельман отошел к окну.

— Они умные, эти создатели, — пробормотал математик так тихо, что микрофон едва уловил. — У них красивая логика. Я бы хотел поговорить с тем, кто это писал. На их языке.

Эти слова царапнули слух. «Я бы хотел поговорить…». Череп внутри меня настороженно поднял голову, но я промолчал, переведя взгляд на Волкова. Тот снова вслух восхищался изяществом западной архитектуры.

— Слышали, Виктор Сергеевич? — радостно сказал Мастрюков. — Код чистый! Мы можем ехать на объект и ставить его. Это победа!

— Не спешите с победой, — я нажал кнопку селектора.

— Внимание, группа!

Все в зале вздрогнул и посмотрели на стекло.

— Доклад принят. Работа отличная. Завершайте работу и готовьтесь к сворачиванию.

Я отпустил кнопку и повернулся к академику.

— Аркадий Петрович, вы слышали, что сказали эти умники?

— Что?

— Что это «базовая версия». Без мозгов.

— Ну… да. Но для пуска реактора хватит и этого!

— Для пуска — да. А дальше?

Я снова посмотрел на Волкова, который самодовольно откинулся в кресле, и на Нудельмана, который жадно, как голодный зверь, вчитывался в чужие строки.

— Нам понадобится дополнение, — медленно произнес Нудельман.

Я вышел из наблюдательной, чувствуя странное беспокойство. Интуиция Черепа молчала насчет кода — он был чист, это подтвердили и все члены группы. Но интуиция кричала о людях.

Я заметил, как Волков, думая, что за ним никто не наблюдает, пододвинулся вплотную к монитору. Он беззвучно зашевелил губами.

Он не переписывал — он знал, что любую неучтенную бумажку на вахте изымет режимный отдел. Как отличник перед экзаменом, Волков жадно заучивал наизусть строчку из шапки американского кода:

«Lawrence Livermore National Laboratory, CA, USA».